Рут Озеки, «Моя рыба будет жить» (2013)

Прошу прощения за опоздание! О причинах не буду, потому что, прочитав обзор, вы сами всё поймёте. К этой книге я примеривался ещё весной, когда решил разнообразить свою библиотеку из отечественных, британских, французских и других авторов рассказами, романами и повестями японских, корейских и китайских писателей.

Прочитав несколько книг, я оставил столько же на потом, чтобы когда-нибудь добраться до всех разом или до каждой по отдельности, перемежая восток западом, севером или югом. И вот сейчас, после романа о молодых американцах перед одним британским детективом Рут Озеки оказалась как раз кстати.

О чём же может быть книга с таким странным названием? О том, как всё сложно и в тоже время очень просто. Так просто, как только может быть вообще. Да, замечательное описание! Прочтешь такую строчку и сразу понятно то, что ничего не понятно. Что к этому добавить, чтобы привлечь внимание и заинтересовать? Боюсь, я могу сказать только то, что это книгу лучше бы прочитать будучи уже не молодым, но и не на склоне лет.

Spoiler:

Хотели когда-нибудь жить не в большом, шумном, полном суеты и пыли мегаполисе, а на маленьком острове, о берега которого бьётся океан? Нет, я не о тропическом раю с тёплым, мягким песочком и пальмами, а о гораздо менее заманчивых и даже суровых, но по своему прекрасных широтах у берегов Британской Колумбии на западе Канады, где растут вековые кедры.



Клочок суши, который в стародавние времена взяли, да назвали в честь проливавшего реки крови испанского конкистадора, а потом и вовсе обозвали островом Мёртвых. Ярлык закрепился, но травы и леса по-прежнему зеленели, наполняя жизнью то ли отрезанную, то ли спасённую от цивилизации глушь. Глушь, до которой еле-еле добираются посланные большим миром волны мобильной связи. И уж, если они добираются, все, кому угораздило здесь жить, разом начинают названивать во внешний мир и забивать интернет-канал запросами.



Да, этот островок не лучшее место, чтобы сидеть в Facebook, не говоря уж о просмотре HD видео на YouTube. Зато здесь рай для ботаников, садоводов, экологов и тех, кто хочет жить так, чтобы в любой момент можно было уйти из дома и побродить по лесу, а затем побыть на каменистом пляже, наполняя душу покоем. Именно здесь, покинув бурлящий жизнью Нью Йорк, поселилась, успевшая к тому времени стать известным писателем, американка японского происхождения Рут Озеки со своим мужем Оливером, который горел мечтой воссоздать на острове флору эпохи эоцена.

Двое нашли друг друга и наслаждались мирным течением дней до тех пор, пока Рут не нашла на берегу самое настоящее послание в бутылке. Вот как же всё хорошо начиналось и тут такой ход конём из дурацких пиратских историй! Но не всё так просто, потому что послание было не в бутылке, а в пластиковом пакете для заморозки продуктов и внутри была не карта сокровищ или записка о кораблекрушении, а дневник японской школьницы под обложкой от монументального труда Марселя Пруста «В поисках утраченного времени / la recherche du temps perdu», исписанная от руки французским тетрадь и старые часы с гравировкой из двух иероглифов.

Барахло, которому прямая дорога в мусорку, а оттуда на свалку или послание судьбы? Что, если между автором и читателем может быть протянута невидимая нить непостижимой связи, благодаря которой последний сможет изменить жизнь первого? И как, наконец, человеку прийти в согласие с самим собой, догнать себя в потоке времени, в череде молниеносно сменяющих друг друга мгновений?

Дзико Ясутани, монахиня дзэн, сказала мне как-то во сне, что нельзя понять, что значит жить на этой земле, пока не поймешь, что такое временное существо, а понять, что такое временное существо, можно, если понять, что такое момент.

О чем я там, с самого начала говорил? Всё сложно и в тоже время до невозможности просто. Как это так? Подождите и мы обязательно во всём разберёмся. Главное — это то, что в этом парадоксе вся книга. Если бы тот же самый пакет на том же берегу нашёл какой-нибудь Джон Доу, ничего бы не случилось. Но вышло так, что нить из далёкой Японии протянулась именно к Рут, которая сначала посчитала находку отвратительным мусором, а затем стала попросту одержимой и учинила самое настоящее расследование.

Каким образом пакет приплыл к острову Мёртвых? А был ли вообще в стране Восходящего Солнца мальчик, то есть, простите, девочка Наоко Ясутани? Жива ли она до сих пор или погибла, сметённая цунами 2011 года? И кому принадлежали часы со странной гравировкой? Вопросов, загадок и тайн становится всё больше и больше, к делу привлекаются местные знатоки и, в конце концов, книга начинается казаться бессвязным, хаотичным нагромождением из маленьких лекций по самым разным областям науки и демагогических рассуждений. Иногда автор улетает так далеко, словно забывает о завязке с находками в пакете и начинает творить какую-то другую книгу. Потом, правда, все возвращается на круги своя, но только для того, чтобы снова улететь в дальние края. Из-за этого не раз и не два кажется, что роман стал жертвой спешной склейки нескольких, никак между собой не связанных, больших и малых черновиков.

«Время — само по себе существо (сущность), и всякое существо — это время… По сути, все во Вселенной связано самым тесным образом, подобно моментам времени, непрерывным и разделенным».

Именно так. Стоит только поймать волну, как из хаоса сразу же рождается система, а книга станет не только интересной, но и познавательной. Пусть даже вы и промчитесь галопом по европам, но всё равно узнаете кое-что о круговых течениях и прискорбном факте загрязнения Мирового океана пластиком. Потом автор попросит вас обратить внимание на труды европейских философов о сути времени, жизни и смерти, чтобы сравнить их взгляды с пониманием тех же явлений мастерами дзен-буддизма. Всё? Нет, мы с автором вас ещё помучаем :) И прежде всего проведём нить от буддизма к квантовой запутанности, которая в своё время нашла отражение в знаменитом мысленном эксперименте с котом Шрёдингера.

Теперь уже не кванты, а вы сами запутались? Прекрасно вас понимаю! Давайте тогда перейдём от высоких материй и переднего края физики к мировой истории, чтобы узнать изнанку подготовки Японией из совершенно не готовых к войне мальчишек летящих к гибели пилотов-камикадзе. Из залитого кровью прошлого вернёмся в настоящее к жестоким последствиям катастрофического цунами и аварии на атомной станции Фукусима. И поскольку книга всё-таки не о глобальном и масштабном, а о личном, не побрезгуйте рассказом о том, на какие ухищрения могут пойти японцы, чтобы покончить с собой, после увольнения и как самые обыкновенные японские мальчишки и девчонки превращаются в малолетних садистов, участвуя в коллективной школьной травле неугодного ученика или ученицы.

Да, наворочено здесь столько, что многим наверняка захочется покрутить Озеки пальцем у виска, поморщиться и записать книгу в чёрный список, чтобы не прикасаться к ней никогда и ни за что. Но, если выше я говорил, что за видимостью бардака в этом романе скрывается заслуживающий внимания смысл, да ещё и очень простой, что тогда, чёрт подери, автор хотела донести?

Во Вселенной все постоянно меняется, и ничто не остается прежним, и мы должны понимать, насколько быстро течет время, если хотим пробудиться и по-настоящему прожить свои жизни.

Что происходит с человеком после тридцати? Детство давно уже закончилось. Молодость ушла. Бывшие когда-то полными сил родители одряхлели, а, может быть, и вовсе отправились в мир иной, но, если никакой гром не грянет, до своих седин и своего конца ещё десятки лет. И всё вроде бы хорошо, потому что и жизненный опыт на ус намотали, и работа есть, и семья, но сердце почему-то не на месте.

Это то самое чувство, когда холодная рыба умирает у тебя в животе. Ты стараешься забыть об этом, но, только ты забываешь, рыба опять начинает трепыхаться у тебя под сердцем, напоминая, что произошло что-то совершенно ужасное.

Что-то не так. Всё вроде бы схвачено, всё так, как надо, но в этом и проблема! Что-то упущено, чего-то не хватает! То ли мелочи какой, то ли чего-то большего. Может быть, вся жизнь до этого дня — это одна сплошная ошибка, с которой срочно надо что-то делать? Но вот что делать, как быть, чего добиваться? Нутром чувствуешь, что всё должно быть проще пареной репы, но где ж тот добрый человек, который понял бы всё без слов и разложил бы на пальцах, как малому дитя?

По паспорту уже тридцатник стукнуло, а то и все сорок или даже полтинник, а чувствуешь себя крохой, которая внезапно осознала себя одной из бесконечного множество мельчайших пылинок в бесконечной и почти непостижимой вселенной. Вот только вселенной уже миллиарды лет и ещё столько же в запасе, а человек в этих масштабах почти ничто. Вчера родился, сегодня попытался жить, а завтра умер, ушел с концами в никуда.

— Мы — ничто, — прошептала она, вытирая глаза, — нас тут вообще как бы и нет.

Осознаёшь такое и сразу сжимаешься в комочек, оглядываясь по сторонам в поисках того, кто бы помог, направил и дал сил. И это в лучшем случае, а в худшем сжимаешь голову руками и давишь в себе крик, потому что всё, во что верил, рухнуло, превратив прекрасный мир в кошмарную тюрьму. И надо вроде бы собраться, взять себя в руки, стать взрослым не только по паспорту, но нет сил и никакого смысла нет.

А, когда теряется смысл в жизни, он возникает в смерти. В смерти по своему собственному выбору и от своей собственной руки. Потому что выбора нет и быть не может. Или выбор всё-таки есть? И вместо того, чтобы ставить точку, спасая свою честь, можно, нужно и необходимо найти в себе сил и обрести второе дыхание, чтобы спасти уже не достоинство, а другого человека, готового вот-вот сорваться с края пропасти в бездну небытия. Глупое нытьё, да ещё сваленное в кучу с предрассудками? Может быть, но только не для японцев.

— Ну, может, я неправильно выразился, но я тут думал, если все, что ты ищешь, исчезает, может, надо перестать искать. Может, тебе стоит сосредоточиться на том, что у тебя в руках, здесь и сейчас.

Возможно, я здорово ошибаюсь, но не могу отделаться от мысли, что ставшая одновременно автором и персонажем Рут Озеки написала роман не ради абстрактной идеи, а, чтобы помочь самой себе справиться уже не с вымышленным, а самым настоящим личным кризисом среднего возраста. Не знаю загорелась она такой идеей самостоятельно или ей подарил идею психолог, но так или иначе она справилась со своей хандрой, как может только писатель, превратив диалог с собой в книгу. Книгу, на страницах которой зрелость пытается спасти себя от множества сомнений, вспоминая юность, которая в свою очередь творит самое настоящее чудо, пронзая время, целую сотню лет, чтобы спросить совета у пережившей многое и многих старости.

Да, книга посвящена истории двух семей, разделённых временем и пространством. Они не связаны кровным родством и страдают по причинам, между которыми нет никакой связи. Но, если посмотреть между строк, здесь нет никого и ничего, кроме трёх, дополненных вымыслом, ипостасей родившейся в штате Коннектикут, жившей в Японии, вернувшейся в штаты и посвящённой в 2010 году в буддийский сан самой что ни на есть всамделишной миссис Рут Озеки. Девочка, взрослая женщина и старая монахиня беседуют между собой, учатся у друг друга и черпают силы в своём союзе, чтобы расстаться навсегда, слившись воедино. Потому что, когда верх смотрит вверх, верх — это низ также, как настоящее превращается в будущее, посмотрев в прошлое, а затем и само становится прошлым, посмотрев в будущее. Если что, это не мой выверт, а дополненная мной цитата из книги :)

Какой в итоге получается книга? Совершенно фантастическая, уходящая в магический реализм и в тоже время очень и очень жизненная. Способная взорвать мозг по пути к решению самых что ни на есть банальных проблем, от которые тем не менее страдают миллионы мужчин, женщин и подростков по всему миру. А ещё «Моя рыба будет жить» — это книга, которой смело можно пополнить библиотеку пацифиста, потому что персонажи Рут Озеки даже не протестуют, а восстают против обагряющих планету кровью войн и жестокости, что разрушает жизни, когда вокруг мир.

Масудзи Ибусэ, «Чёрный дождь / Kuroi Ame / 黒い雨» (1965)

А вот и конец путешествия по Корее, Китаю и Японии. Естественно, много книг осталось за бортом, но я и не собирался поглотить всё написанное азиатскими авторами, а затем переведённое и изданное на русском языке. До ещё нескольких выбранных из всех возможных вариантов книг, я ещё когда-нибудь доберусь. А пока вернёмся к тяжёлому и жуткому, основанному на одном из самых известных исторических событиях двадцатого века роману-катастрофе, мимо которого я просто не мог пройти.

Внимание! Материал под спойлером содержит, мягко говоря, неприятные скриншоты документального фильма "Белый свет/Черный дождь: Разрушение Хиросимы и Нагасаки" с интервью и хрониками тех лет.

Spoiler:

Слышите громовые раскаты?
Это не гроза, не ураган —
Это, вихрем атомным объятый,
Стонет океан, Тихий океан.(с) Александр Соболев, «Бухенвальдский набат»

Несколько тысячелетий подряд человечество довольствовалось кинжалами, мечами, копьями, стрелами, да посылаемыми пращой камнями. Затем люди открыли разрушительную силу пороха и воздух наполнился свистом пуль, ядер снарядов. Время шло и техническая мысль не стояла на месте. Пули со снарядами летели всё дальше, быстрее и точнее, приобретая всё бОльшую убийственную мощь. Воплощённое братьями Райт и Отто Лилиенталем давнее желание человека взлететь в бескрайние небеса дало крылья и людям, и бомбам. Заключенная в сталь взрывчатка падала с неба, превращая в пыль, разбивая на куски и выжигая всё, на что у неё хватало сил. И только после того, как человек посмотрел вглубь мельчайших частиц материи, появилось бомба, открывшая собой новую эпоху войн, политики и воплощённого ужаса. Ужаса, впервые получившего достаточно сил, чтобы убивать и уродовать через годы и десятилетия после взрыва или даже стереть человечество вместе со всей биосферой с лица планеты.

Единственным признаком жизни в Хиросиме были мухи, летающие над трупами (с) Здесь и далее кадры из документального фильма «Белый свет/Чёрный дождь: Разрушение Хиросимы и Нагасаки».

Бесполезно даже пытаться считать сколько публицистики и художественных книг, затем художественных и документальных фильмов, и, наконец, компьютерных игр было создано за прошедшие со времён взрывов Хиросимы и Нагасаки почти три четверти столетия. Фантасты исписали уйму страниц, чтобы создать пугающую разрухой, хаосом, дикостью, жестокостью и безнадёгой картину постапокалиптического мира, в котором Третья мировая ядерная война уничтожила бОльшую часть человечества вместе с его техническим и культурным наследием. Вот только зачастую ни один, рождённый отечественным или иностранным автором вымысел о выживании в выжженном атомным огнём, изуродованном мире не может впечатлить так, как реальность.

Всю нашу команду ослепила внезапная белая вспышка. Потом самолёт сильно тряхнуло. Мы ещё немного покружили над землей, а ядерный гриб всё разрастался.

Не нужно отправляться в будущее, достаточно всего лишь посмотреть в прошлое. Родившийся волей судьбы в пригороде Хиросимы, награждённый впоследствии за труды премией Номы и императорского «Ордена культуры» Масудзи Ибусэ на основе дневников и воспоминаний очевидцев, а также собственных впечатлений и переживаний воссоздал в своём романе часы перед бомбардировкой и нарастающий, удушающий жаром пожаров и сыплющимся с неба пеплом хаос, последовавший за вспышкой необычной силы, из которой позже поднимется к небу бурлящий адским огнём и пронзаемый молниями ядерный гриб.

Через годы после объявленной императором капитуляции Японии к племяннице страдающего лучевой болезнью Сигэмацу Сидзумы сватается юноша. И всё бы хорошо, но семье жениха и свахе нужны доказательства здоровья девушки. Пусть даже со времени взрывов Ясуко уже неоднократно проходила обследования, в каждом из которых врачи документально заверяли её здоровье, но не может же быть такого, чтобы попавшая по слухам под пролившийся вскоре после бомбардировки чёрный дождь, девушка и вправду способна стать работящей женой и матерью здоровых детей? Вот только Сигэмацу знает, что в дни бомбардировки племянница была далеко от мест, где прошёл чёрный дождь. Чтобы помочь Ясуко обрести счастье, Сигэмацу решает переписать тушью её, а заодно и свой дневник с принадлежащими к тем дням записями. Но даже простая переписка истрепавшихся, хранящих память адских дней страниц — нелёгкая задача. Что уж говорить, если бесстрастные иероглифы откроют что-то, что уничтожит все надежды на лучшее будущее…

Попавшие шестого августа в эпицентре взрыва испарились за доли мгновения. Бывших в момент взрыва чуть дальше раскалённая плазма превратила в обугленные мумии. Множество погибло в огне пожаров и от несовместимых с жизнью перелом и ран. Оказавшийся вместе с другими на периферии Сигэмацу едва не ослеп от небывалой вспышки, но выжил. Отделавшись как будто бы только ожогом щеки, он был вынужден отправиться на поиски жены, а затем и племянницы. Ему пришлось пройти сквозь пыль, покрывающий всё и вся пепел, через разруху, пожирающие всё вокруг себя пожары и толпы раненных, одетых во что придётся, полуголых и совершенно обнажённых, со свисающей подобно изорванным лохмотьям кожей и раздувшихся по неизвестным ещё тогда причинам. Сотни и тысячи шли, ковыляли и даже ползли из последних сил в поисках безопасного места. Совсем скоро большинство из них станут частью собранных на скорую руку кремационных костров, но воссоединившийся с семьей Сигэмацу вместе с другими, посчитавшими себя счастливчиками, всё-таки сможет выбраться из поражённой новой бомбой зоны, чтобы прожить ещё хоть сколько-нибудь дней, месяцев и лет…

— Стало быть, вам не так уж худо живется?
— Что ты несешь? Заткнись! Нашла над чем шутить. Может, у тебя память отшибло и ты забыла, как меня жалела, когда я вернулся из Хиросимы.
— Так ведь это когда было, Сёкити! Война еще не кончилась. В ту пору все так говорили. Зачем же ты напоминаешь мне об этом? Поссориться, что ли, решил?

Когда заканчивается война? С последним выстрелом по приказу? С подписанием мирного договора или акта о капитуляции? Может быть, война заканчивается со смертью последнего из ветеранов или с последним вздохом так называемых детей войны, не воевавших по причине своих юных лет, но сохранивших в своей памяти свист пуль, грохот взрывов, крики, кровь, голод и страх? Война хотя бы даже с локальным применением атомного оружия продолжается, когда уже отсвистели все пули, отгрохотали своё снаряды и подписаны все возможные бумаги. Те, кого война не затронула уже и думать о ней забыли, но вырвавшаяся из ядра атома радиация упорно выполняет уже казалось бы недействительный приказ, уродуя жизни и судьбы, превращая следующий один за другим день, как отдельно взятого поражённого жёстким излучением человека, так и целых семей в ад на земле.

Сэнди Ямагути. Шесть месяцев после ядерной атаки. «Боль была такой сильной, что я терял сознание. Но самая страшная боль наступала, когда мою плоть грызли черви.»

«Это мои рёбра. Сквозь рёбра видно, как бьётся моё сердце.»

Сейчас об опасности радиации хотя бы в общих чертах знают все, кому не лень. В дни бомбардировок пострадавшие только и ломали голову о странной, свалившейся им на голову бомбе чудовищной мощи. Одни выжившие бежали сломя голову куда угодно лишь бы подальше от разрушенного города. Другие, в том числе Сигэмацу и прибывшие на помощь с других мест, не подозревая ни о каком излучении, шли в пропитанные им руины, чтобы отыскать близких и кого бы то ни было, кому ещё имеет смысл оказать помощь. Третьи шли на риск просто затем, чтобы отслужить упрощённый вариант заупокойной службы над телом или хотя бы у развалин дома, где когда-то жил человек. А кто-то и вовсе бродил в раскалённом от полыхающего вокруг пламени воздухе, спотыкаясь о разломанные балки, обходя стороной оборванные, оплавленные провода линий электропередач, чтобы забрать из личного сейфа, который быть может уцелел и ещё не разграблен, семейные ценности и потом только эвакуировались к живущим в отдалении родственникам или куда угодно ещё.

Эта фотография была сделана через день после ядерной атаки в Нагасаки.

Можно отправиться в соседнюю провинцию, где ничто не напомнит ни об атомном взрыве, ни о войне вообще, но если уж облучился, от себя не убежишь! Если отделался более-менее легко, будешь вынужден прожить оставшуюся жизнь, сдувая с себя пылинки, считаясь в глазах окружающих лодырем, потому что стоит только взять на себя нагрузку, как тут же начнёшь с мучительной болью разваливаться на части и гнить изнутри. Впрочем, если у кого и получалось протянуть больше пары лет, многие из живых в конце концов завидовали мёртвым.

Одни ветви семейных древ обрубались на корню радиацией в первые же часы, дни и месяцы после распада заложенного в бомбу урана. По другим ветвям мутации и всевозможные болезни передавались из поколения в поколение. Множество ветвей было обломано уже не возникшими от гамма-излучения необратимыми процессами, а обществом, которое отгородилось от пострадавших, чтобы ни в коем случае не допустить смешение крови обреченных людей со здоровыми, и отреклось, словно бы никто не нуждался ни в какой помощи.

А вот теперь я отвечу на вопрос, который наверняка возникнет у читающих эти строки. Зачем написано столько текста? К чему всё это биение на жалость? Кого жалеть-то? Японию, бывшей во Второй мировой своеобразным восточным отражением воевавшей во имя нацистской идеологии фашистской Германии? Нет, конечно, эта книга не о гордой, убеждённой в своей правоте, несущей миру истинный порядок и цивилизацию японской нации, вынужденной капитулировать после вероломно сброшенными западными дикарями на два прекрасных города экспериментальными бомбами. По моему «Чёрный дождь» можно назвать почти аполитичной книгой.

Естественно, здесь мелькает несколько раз упоминания страха перед пролетающими американскими самолётами и возможной оккупации страны наземными войсками под звёздно-полосатым флагом. Сигэмацу вместе с другими персонажами несколько раз напоминают самим себе и друг другу о том, что надо держаться несмотря ни на что, не поддаваться отчаянию и усердно работать. Под конец, в паре строк возникает ужас от слуха о наступлении Красной Армии с последующей растерянностью от объявленной императором капитуляции.

Звон плывет, плывет над всей землею,
И гудит взволнованный эфир:
Люди мира, будьте зорче втрое,
Берегите мир, берегите мир! (с) Александр Соболев, «Бухенвальдский набат»

И всё же книга не о выпавших на долю части японского народа страданиях из-за коварного, подлого и безжалостного противника или безумного в своих амбициях императора с приближёнными. О том, как, в конце концов, приходиться страдать и умирать народу ещё недавно рукоплескавшему воинственным планам своего лидера, хорошо писал Эрих Мария Ремарк в романе «Время жить и время умирать», когда труд Масудзи Ибусэ — это скорее интернациональное предупреждение. Предупреждение всем людям на всех континентах об опасности грозящего гибелью не врагу по ту сторону линии фронта, а всему человечеству атомного джинна, готового испарять, жечь и крушить во мгновения ока, медленно истязать и убивать в считанные дни, живущего веками в чистой на первый взгляд воде и почве.

Пепел (1990) Кэндзо Китаката

Предпоследняя книга моего литературного тура по странам Азии. Впереди кое-что, откровенно говоря, куда более значимое, чем «Пепел», а затем переход на совсем другую тему и знакомство с тем, что написал в своём книжном дебюте один известный, уважаемый и любимый многими актёр. А пока переправимся из Японии семнадцатого века в современную и посмотрим уже не на благородных самураев, а на бойца мафии якудза.

Spoiler:

Жить как собака. Сдохнуть как собака. Неожиданно в голове всплыло, откуда это у меня. От старика, от босса. Когда я встретился с ним, мне было девятнадцать.

Почему то в голове у меня засела эта фраза: “Как собака”. Я и собирался жить и сдохнуть как собака. Был готов к этому с тех пор, как услышал эти слова от старика.

Первым делом хочу сказать, что либо я ничего не понял, либо то описание какое я прочитал в начале книги неправильное, словно бы о какой-то другой истории. В моём случае перед текстом самого романа было сказано о том, что основной персонаж, то есть Танака, дожив до кризиса среднего возраста, перестал видеть в промысле якудза романтику, задумался о смысле жизни, об ускользающих мелочах, о бренности бытия и достойном конце. Иными словами я приготовился читать о жестоком и циничном мафиози, в жизни которого должен случиться моральный поворот, раскаяние за былые дела и, возможно, гибель, какую иному врагу не пожелаешь. Потому что в мафию можно войти, но вот выйти из неё практически наверняка получиться лишь вперёд ногами.

Я ждал до самого конца. Но ничего так и не дождался. Вернее, в самых первых главах, после того, как повествование от третьего лица сменилось рассказом от первого, что-то похоже на первое движение к переосмыслению жизни мелькнуло, но затем исчезло. Как бы это не показалось смешным и неуместным, но настроение Танаки в тот момент напомнило мне строчки песенки из известного детского мультика.

Эх, жизнь моя - жестянка! Да ну ее в болото! Живу я как поганка, А мне…

Нет, конечно, не летать, а дружить охота :) Ну, а что ещё можно подумать после строк, где Танака смотрит в аквариум, называя пускаемые аэратором пузырьки единственными друзьями? Одиночество, желание иметь рядом по-настоящему близкого, понимающего человека, а не совершенно чужого братана, который без сомнений оболжёт, подставит, а то и зарежет, застрелит тебя, если то будет ему выгодно. Просто, понятно и естественно. Только нет здесь ничего такого.

А что же тогда есть? Чем занимается Танака с первых и до последних страниц? В чём-то ведь должно быть движение, развитие и интрига? Интриги по моему здесь практически и нет. Просто потому, что книга не для того писалась. А вот движение и развитие всё же есть, но не в ту сторону.

Поначалу, в главах, где Танака описывается от третьего лица как безымянный мужчина, он занимается погромами в задолжавших или как-то иначе досадивших боссу забегаловках. В последующем, при случае он будет угрожать лично и по телефону задолжавшим кому-то из приближённых к нему внутри мафии деловых партнёров, а также избивать в кровь опрометчиво сказавших в его адрес нехорошие и неприятные слова. Вообще грубить прохожим, потому что у тех одежда не та, походка не такая, возраст или лицо глаз не радуют, это безусловно нехорошо! Над одним получиться поиздеваться вволю. Другой так в ответ скажет, как отрежет! Третий и тумаков надаёт, чтобы отучить от наездов хотя на себя любимого. Но боже упаси хулигану столкнуться с уже оставившим за плечами с десяток-другой трупов бойцом одного из кланов якудза или отечественным братаном, по стилю которого так сразу и не скажешь о принадлежности к мафиозным семьям! Сразу вспоминается цитата Коровьева из романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»: «Вы судите по костюму? Никогда не делайте этого, драгоценнейший страж! Вы можете ошибиться, и притом весьма крупно.»

Конечно, тому, кто в реальности станет объектом рэкета и бандитского избиения по какому угодно поводу, мало не покажется. И всё же мне думается, что после «лихих» 90х с изданными книгами и снятыми в то время и уже в нулевые фильмами и сериалами вроде «Бригады» Саши Белого и Космоса с Пчёлой, отечественный зритель и читатель достаточно закалён, чтобы воспринимать описанное не столько с праведным гневом, сколько со скукой. Естественно, симпатии персонаж Танаки не вызывает, но я всё-таки был готов принять персонаж, сына забулдыги-отца и сбежавшей из семьи к другому ухажёру матери, как этакого зверёныша-переростка, живущего по жестоким законам тёмной стороны бетонных джунглей, именуемых городом.

Я был готов сделать персонажу скидку, но Танака всё испортил. Воспользовавшись тяжелой болезнью босса старшей семьи и врачебными прогнозами скорой смерти старика, живущий как собака открыл сезон «Игры престолов», чтобы добиться соответствующих его уму и выслуге лет доходов, власти, удовольствий и влияния на всех сверху донизу местной мафиозной иерархии. Рэкет стал слишком мелким дельцом и поэтому Танака задумался об усилении старых и создании новых наркопотоков. А как можно увеличить прибыль от наркотиков в конкретном районе города, если не усиленным шантажом уже подсевших на порошки, «колёса» и иглу, а затем и подсадки на всю ту же гадость тех, кто ещё успел или даже и не планировал стать зависимым?

Затем и вовсе последовал контрольный выстрел! В один из дней, в одном из баров решивший пойти из грязи в князи мужчина с сером костюме с коротким галстуком познакомился с девушкой, в лице, движениях и речи которой ещё хранились следы детской невинности. Кажется, вот оно! Камушек, который всё-таки успеет до конца книги сорвать лавину переосмысления жизни. Но камушек тонет в гнилом, хищном болоте, когда после встречи мечтающий возглавить клан задумывает связать умилившую его по рукам и ногам зависимостью, чтобы впоследствии получить с неё прибыль, как от очередной секс-рабыни, обслуживающей всех, кому хватит финансов на оплату услуг.

После первой же ночи, под аккомпанемент воспоминаний о том, как Танака самолично превращал с десяток-другой чьих-то дочерей в наркозависимых шлюх, задуманное становится реальностью. К вящей радости неспособной прийти в возбуждение и достичь оргазма без вида крови или хотя рассказа о кровоточащей ране владелицы подпольного борделя, имеющей маниакальное, извращённое стремление использовать вверенных под её шефство «ночных бабочек» по полной программе, вплоть до потери пригодности к эксплуатации с последующим доведением каждой до мучительного конца. Всё! Совсем скоро старый волк отдаст концы, чтобы уступить место молодому вожаку, который неминуемо будет загрызен тем, кто уже точит клыки.

Так можно ли назвать Танаку достойным человеком, которого ждёт такой же достойный конец? Через призму якудза его когда-то отвергнутым обществом, но возвысившимся среди таких же отвергнутых и вправду можно назвать достойным, скромным, к тому же ещё и обладающим острым умом человеком, конец которого практически наверняка станет паршивым, потому что иное очень уж маловероятно. Если же говорить о достоинстве в общепринятом смысле, то, естественно, ни о чём таком в его отношении не может быть и речи!

Жить и сдохнуть как собака. Ничего не изменилось. Я продолжаю жить как собака. Собака и есть – вот кто я такой.

Так зачем вообще пишут такие книги? Чему может научить персонаж и повествование идущие не от плохого к хорошему, а от гадкого к мерзкому, а затем и вовсе отвратительному? Возможно, иной раз история как раз и должна погрузиться во мрак и мерзость, чтобы у читателя была возможность оттолкнуться от всего этого и таким образом больше ценить лучшее, благое, честное и чистое? Может быть, кому-то книга поможет распрощаться с романтизацией якудза или лучше воспитывать своих дочерей и сыновей, чтобы они были осторожны с незнакомцами, никогда бы не пошли по кривой дорожке и не пустились бы во все тяжкие, отдавшись преступным группировкам?

Сюсаку Эндо, «Самурай / 侍» (1980)

Подразумевается, что профессиональные критики пишут рецензии на фильмы и книги, объективно разбирая плюсы и минусы всех составляющих. А вот любители могут себе позволить просто вылить свои впечатления в текст отзыва. К чему я обо всём этом пишу? К тому, что ниже я собираюсь написать в том числе о том, мимо чего проходили или, по крайней мере, не делали выраженного акцента авторы встретившихся мне рецензий и отзывов. Ничего с этим поделать не могу, потому что так вижу.

Spoiler:

– Сын мой, неужели ты думаешь, что разрешить все мучительные вопросы можно лишь с помощью любви?
– Но Иисус учил любви.
– За это он и погиб. Как это ни печально, мы не можем не считаться с политикой.

В описании книги и в большинстве отзывов сказано об описанной Сюсаку Эндо разнице между христианским, буддистским и синтоистским образом мысли. Книга, действительно, в том числе об этом, но не только. Если бы где-то на экваторе книги меня спросили бы о чём же она, я бы ответил, что японский писатель, которого сравнивали и сравнивают с Грэмом Грином, написал роман, обличающий лицемерие, охватывающее все страны и культуры во все времена. Потому что лицемерят здесь все! Вообще все! Ладно, не будем максималистами. Не все, но почти все персонажи так или иначе, рано или поздно проходят путём лжи, притворства и манипуляции во имя каких-то своих скрытых целей.

Японский князь решает разрешить распространение христианства в своих владениях, но только потому, что такой жест доброй воли якобы позволит ему торговать с Новой Испанией, нынешней Мексикой. Миссионер Веласко проявляет инициативу отплыть в Новую Испанию, чтобы свидетельствовать перед земляками за Японию и японцев, но мотивация швыряет его от благих побуждений, в силу которых он печётся за возможность евангельской проповеди среди язычников Страны Восходящего Солнца, к питаемому зовом крови предков-завоевателей, честолюбивому желанию стать епископом всея Японии. Посланные передать испанскому королю послание от Его светлости князя, четверо самураев низкого звания отправляются в путь и терпят все лишения исключительно ради того, чтобы впоследствии им вернули отобранные когда-то у предков земли. Монашеские ордена иезуитов и францисканцев, к которым как раз относится Веласко, ставят друг другу палки в колёса не столько в силу разногласий о том, когда и как лучше нести слово Божье в упрямой, своевольной, жестокой Японии, сколько для того, чтобы повысить свою репутацию в глазах короля с Папой Римским и, естественно, получить с этого выгоду. Испанцы распространяют цивилизацию проповедью о любви и милосердии Христовом под аккомпанемент рёва огня и лязга меча, оскорбляя взглядами, в которых явно читается тоже презрение, какое обильно изливается на коренные народы южноамериканского континента, ценящих своё достоинство превыше всего самураев. Самураи, в конце концов, принимают отвратительное им христианство, но только затем, чтобы не провалить порученную миссию и всё-таки вернуть себе земли предков. И, естественно, лицемерят все встретившиеся им чиновники, вельможи и святые отцы, оказывающие посланникам далёкой восточной страны то радушный приём, то плохо сдерживаемое презрение.

И нет, я ни в коем случае не хочу сказать, что книга плохая, а персонажи отвратительны. Наоборот, книга отличная и стоит внимания, а персонажи живые, реалистичные и несмотря на прокурорский тон предыдущего абзаца вовсе не одним миром мазаны. И в то время, как одни говорили красивые слова, но действовали во имя банальной алчности, другие маневрировали во имя благих побуждений, от которых позже не ушли, а наоборот утвердились, третьи же были вынуждены лгать и притворяться, потому что только так они могли оставаться верными суровым, призывающим к сохранению достоинства принципам.

При этом никого из четверых самураев я упрекнуть не могу, потому что понимаю и уважаю принципиальность японской культуры, а вот с миссионером Веласко было непросто! Конечно, проевшая все конфессии мировых религий ржа карьеризма, не стала для меня открытием, но всё же постоянно мечтавший о положении в сан епископа, молящий, размышляющий и скорбящий об этом, даже гневающийся на Бога в силу того, что нет у него ещё заветных полномочий Веласко со всеми его вроде бы благими намерениями, мягко говоря, очень мягко говоря, раздражал и вызывал смесь чувств из сожаления с отвращением.

Потому что такой была вся Его жизнь, – уверенно ответил бывший монах и, опустив глаза, повторил, будто говорил сам с собой: – Такой была вся Его жизнь. Он ни разу не посетил домов гордецов и богатеев. Он входил лишь в неприглядные, жалкие, бедные лачуги. Но сейчас епископы и священники в этой стране – гордецы и богатеи. Они стали не теми людьми, которые Ему нужны.

Но стоит только перевалить за две трети книги, как всё становится иначе. Большая политика вместе с большой торговлей начинают действовать, попутно раскрывая перед миссионером и японскими посланниками часть своих карт. Результатом становится своеобразное отделение зёрен от плевел, проведение чёткой черты, по одному сторону от которой те, кто сделал свой выбор в пользу алчности, жестокости и лжи мира сего, а по другую пусть и не идеальные, но всё же ещё не прогнившие и не убившие свою совесть люди. И чем дальше, тем больше жернова политики и торговли пытаются перемолоть в пыль ставших лишними на этом свете из-за своих вроде бы совершенно разных и в тоже время единых в сути своей убеждений. Но вместо пыли из-под жерновов вытекает струйка крови, чудесным образом превращаясь во всё более и более чистое подобие того самого родника, что забил из скалы.

Раскаленный диск солнца, поросшая кактусами и агавами пустыня, стада коз, поля, возделываемые индейцами. Неужели он и в самом деле видел все это? Может быть, приснилось? И он до сих пор видит этот сон?

А есть в этом мире хоть что-нибудь, кроме цинизма, беспринципности, ненасытности безжалостной политики и бизнеса? Конечно! Мир огромен, необъятен, одновременно красив и ужасен, а главное, что человеческой жизни не хватит, чтобы увидеть все чудеса во всех концах земли. Да-да, «Самурай» — это ещё и книга о большом, экзотичном для отечественного читателя путешествии!

Возможно, ошибаюсь, но одна только тема миссионеров в Японии уже достаточно экзотична, потому что в основном писали и снимали об ангельски добрых, скромных, самоотверженных или дьявольски жестоких, полных самомнения вместе с корыстью миссионерах в Африке и Южной с Северной Америках. Истории же о распространении христианства в далёкой восточной стране, где цветет сакура, были и остаются на периферии. А как насчёт путешествия испанского миссионера вместе с четырьмя самураями и их слугами через океаны и пустыни сначала в Новую Испанию, нынешнюю Мексику, затем в Европу, в самое сердце Испании, в Мадрид, оттуда в Рим и, наконец, обратно?

Из еле-еле выживающей на скудной почве японской деревушки в заливаемые штормовыми волнами каюты первого построенного в Стране Восходящего Солнца по указаниям европейских корабелов судна, предназначенного специально для океанского плавания. Из неохватных взглядом, выжигаемых солнцем южноамериканских пустынь в убогие, полные страха и старательно сдерживаемого гнева индейские деревушки, а затем в поместья вельмож и в центр католического мира, поражающий великолепием собор святого Петра в городе-государстве Ватикане! По моему не так уж и много писателей решались на описание такого масштабного и разнообразного путешествия, к тому же ещё и основанного на реальном, семилетнем странствии с дипломатической миссией самурая Хасэкура Цунэнага.



Так о чём всё-таки эта книга? О разнице мироощущения христиан и приверженцев буддизма и синтоизма? Нет, читателям не стоит опасаться, что богословские диалоги и рассуждения заведут их неведомо куда. Потому что всё намного проще, чем кажется. «Самурай» — это книга о том, как самые благие идеи превращаются в один из краеугольных камней, а также очень и очень действенный инструмент умножения, укрепления и удержания циничной, прагматичной власти, которая на самом деле не стремится ни к чему из того, о чём в своё время говорил «жалкий, худой, пригвождённый к кресту человек с опущенной головой».

Это книга о солдатах Христа, миссионерах, у большинства из которых те же стремление, что у политиков и торговцев, когда руководимое по-настоящему благими намерениями меньшинство подчас путает проповедь с цитированием прописных истин и заученных библейских цитат. Ещё роман Сюсаку Эндо о тех суровых, не терпящих компромиссов принципах, что позволяют держащемуся их человеку сохранять присутствие духа и достоинство, но в тоже время душат так необходимые порой простые человеческие чувства. И, наконец, «Самурай» рассказывает о тех бедах, нищете, поражении, позоре и одиночестве, разделяющих с концами одних, но объединяющих других.

Ясунари Кавабата, «Мастер игры в го/Мэйдзин/名人» (1951-1954)

Самый простой способ, каким писатель может описать разницу и конфликт поколений — это вымышленная или созданная на основе реальных событий история о семье, в которой мать с отцом, дядя с тётей или дед с бабкой никак не могут понять и наладить контакт с сыновьями, дочерьми, внуками и племянниками. А вот в заслужившим в 1968 году Нобелевскую премию романе два поколения, старость и зрелость предстают не родственниками, а игроками, соперниками, чьё воспитание, сущность, манеры, интеллект, выдержка и спортивный дух сошлись в схватке на разлинованном поле доски, возникшей в Китае, но ставшей традиционной для Японии игры в го.

Spoiler:

Тем более оригинальной и уникальной книгу делает то, что происходящее на её страницах за небольшими изменениями происходило в действительности в ныне далёком 1938 году, когда состоялась организованной газетой «Токио Нити-Нити» партия между заслуженным и прославленным мастером (мэйдзином) Сюсаи Хонъимо против молодого, но уже заслужившего уважение Отакэ (Китани Минору). Бывший тогда журналистом Кавабата лично присутствовал среди наблюдавших за игрой, оперативно отправляя материал в печать. Позже на основе своих работ Кавабата создал книгу, в которой причудливым образом сплелись воедино жанры репортажа, сухого протокола партии и исторического романа.



Современные игроки в го найдут на страницах «Мэйдзина» пищу для размышлений в описании сделанных соперниками ходов и в копирующих диспозицию белых и чёрных камней на той самой доске рисунках. Любителям японской истории, возможно, будет интересно узнать об упоминаемых автором, случившихся как во время игры, так и во время многочисленных перерывов подробностях, и о следующих одна за другой проблемах, сопровождавших партию от начала до конца. Простым же смертным будет интересно, как в лице старости и молодости сойдутся, на расчерченной девятнадцатью вертикальными и горизонтальными линиями доской, две эпохи Страны Восходящего Солнца.



Всякий раз, когда Кавабата описывает внешность, манеры, слова и стиль игры Сюсая, перед глазами возникает уже канувшая лету, патриархальная, консервативная, императорская Япония, живущая почитанием старших, закаляющей волю сдержанностью и уносящими разум в неведомое размышлениями о предстающих перед человеком в трёх шестидесяти одном пересечении линий на доске для игры в го божественных и человеческих законах вселенной.

Именно та, позже отступившая перед поступью времени Япония переняла из китайской культуры игру го, превратив соперничество расставляющих по разлинованной доске камни, в философию, в которой важна не победа одного над другим, а неограниченное по времени созерцание позиции, себя и вселенной. Возвышение духа сидящего за доской сливалось в одно с перебором отточенным умом множества возможных комбинаций во имя создания не много, не мало произведения искусства или даже шедевра!



В сидящем же по другую сторону доски от сэнсея Отакэ всё ещё слышатся отзвуки былого, которое тем не менее пребывает в постоянной, ожесточённой борьбе реалиями нового времени. Почитая мастера Сюсая, он упорно стоит за строгий регламент, расписывающий порядок игры от и до, созданный ради установления максимально возможного равенства соперников и предупреждения всех мыслимых нарушений. Контролирующий на каждом ходу действия игрока свод правил с одной стороны стремится к справедливости, с другой — истребляет в го всякую философию и творчество, превращая партию пусть и в напряжённую, но рутину, в которой важен уже не процесс, а победа, утверждение скорости, памяти и расчётливости расставлявшего чёрные или белые камни.

В конце концов, книга становится одной из многих, описывающих неумолимый ход времени. Триумф несомненно высококлассного, но неспособного усидеть на месте Отакэ над не игравшим в го, а буквально живущим действием на доске сэнсеем, который всё время пока длилась партия боролся как с амбициями противника, так и с одной, другой и третьей, медленно убивавшими его изнутри болезнями, словно бы переворачивает страницу неумолимой, безжалостной истории. Вместе с умирающим от перенапряжения мастером отступает на задний план, почти исчезает неизменно возникавшая в воображение вместе с его образом, дышащая покоем вечности картина японского сада, в глубине которого тихо журчит вода. Где-то вдали уже слышны выстрелы и взрывы Второй мировой войны. Голова невольно вжимается в плечи, предчувствуя ядерные грибы Хиросимы и Нагасаки, грохоту которых суждено раствориться в стремительном ускорении послевоенной, технологической, глобальной суете.