Наталья Мелехина, «Железные люди» (2017)

Есть книги полные тоски по неуловимому смыслу жизни и есть полная им противоположность с самого начала и до конца заряженная несгибаемой силой воли. А вот «Железным людям» смысл в этой жизни искать просто некогда, потому что и без этого забот полон рот. Силы воли им тем более не занимать и доказывают они это каждый день одним своим существованием, да картошкой, зерном и молоком со своих полей и огородов.

Здорово звучит, верно? Но вот сейчас я, наверное, скажу о том, что мир жесток и жизнь сурова, а, значит, и грязи на обратной стороне медали столько, что хоть отбавляй? Нет, такого накануне праздников Дед Мороз мне в жизни не простит :) Поэтому сегодня только о хорошем и о сборнике рассказов Натальи Мелехиной, страницы которой полны исключительно светлой ностальгией и болью по русской деревне, какой она была и какой стала. Все радости и тяготы в двадцати трёх рассказах, среди которых есть и такой, что станет самым настоящим новогодним подарком для каждого, кто помнит песенку про ёлочку, которая на праздник к нам пришла и много-много радостей детишкам принесла!

Spoiler:

Независимо от того, как жили люди в деревнях и сёлах при советской власти - кино, газеты, радио, литература и малые экраны тех времён воспевали и прославляли трудившихся на передовой борьбы с капитализмом рабочих и крестьян. Затем была перестройка и «лихие» 90-е, когда каждый взял столько свободы и суверенитета, сколько смог унести. Один человек в то время словил птицу удачи за хвост и выиграл, обеспечив себе будущее, другой попытался что-то сделать, но не вписался в свободный рынок и проиграл, оказавшись на краю пропасти.

Грядки издалека напоминают могилы без надгробий. Настоящее кладбище расположено за Первачом, и поселок мертвых растет быстрее, чем поселок живых.

Кое-где предприимчивые люди превратили осиротевшие колхозы в более или менее прибыльные хозяйства. Тысячи изб снесли ради сооружения благоустроенных коттеджей. Всё остальное было попросту забыто и оставлено на произвол судьбы, породив самый настоящий постапокалипсис. Вездесущая грязь, ненасытная ржавчина, иссохшая и гнилая древесина готовых в любой момент рухнуть домов с умирающими под их крышами обессиленными стариками, чьи спрятанные за иконку гробовые то и дело переходят в руки готовых на любое душегубство пропойц, пропитавших себя палёной водярой.

Брошенные избы в вологодских деревнях напоминают покинутых стариков. Особенно удручает их вид в осеннюю непогоду. По немытым оконным стеклам ползут капли дождя, и под мелкой моросью окна похожи на вечно слезящиеся старческие глаза. И шершавая поверхность бревен – это сухая кожа, покрытая пигментными пятнами от сучков.

Вот вам, пожалуйста, готовые декорации для съёмок так называемой чернухи, тёмного славянского фэнтази и того самого, фантастического жанра о выживании после Третьей мировой войны или глобального бедствия.

В полном одиночестве тетя Тася разыгрывала представления наподобие кукольного театра: она все еще помнила то время, когда Паутинка была большой оживленной деревней, и в ней жили не только одни старики, но и молодые семьи, и собиралась в клубе молодежь, и играли на улице ребятишки…

И знаете что? Эта книга вовсе не об этом! Два или три рассказа, расположившихся в самом начале сборника — это тоска и боль в чистом виде. Тоска по золотому деревенскому детству, цветущим просторам, по сочной траве и ясному солнцу со сверкающей под его лучами речкой, по щедротам родимой земли и лесным дарам, широким душам и чистым сердцам родных, соседей и друзей. Разве можно не тосковать и не болеть душой, если всё, что было дорого, сгинуло, прогнило, проржавело и бурьяном заросло, а, если что и уцелело, то на ладан дышит, а тебя самого нужда от отчих мест погнала, да заперла в городской суете и тесноте, в душном, пыльном железобетонном лабиринте неотличимых друг от друга мегаполисов и посёлков городского типа.

И вот живёшь ты, работаешь, носишься вперёд и взад по бесчисленным улицам и проспектам, растишь детей, а где-то там, в забытых Богом и земной властью деревнях и сёлах мальчишки и девчонки мечтают не о новых смартфонах, а о куске хлеба для себя и для семьи, где семеро по лавкам.

Но стоит только читателю перевернуть страницу, как происходит самое настоящее чудо! Всё тёмное, мрачное и горькое, что давило на душу, заставляя сердце обливаться кровью, остаётся, но отходит даже не на второй, а на тридесятый план, превращая «Железных людей» в одну из самых светлых книг, которые я когда-либо читал.

Оказалось, вовсе не просто поведать этим чужим людям о том, что в деревне казалось таким обыденным и привычным. Дома не было нужды в этих рассказах, а в городе для них не находилось подходящих слов.

Сборник получился настолько светлым, словно бы Мелехина создавала его не только для сохранения памяти о дорогом, любимом и родном, но и затем, чтобы противопоставить содержание каждого из рассказов тому мрачному, гнилому, пропитому, больному, разграбленному и покинутому образу, что врезался в сознание масс после событий конца двадцатого и начала двадцать первого века.

Добравшись до последней страницы, читателю невольно захочется сорваться с места, выбраться, уйти и уехать из-под давящего покрова смога, висящего над устремлёнными к финансовым успехам многоэтажками, чтобы поскорее добраться до земного рая. Да, здесь не курорт. В деревне нет и не может быть никакого безделья, потому что без тяжкого труда мужиков и баб земля ни за что и никогда не родит сладкого яблочка, рассыпчатой картошки и доброго зерна!



И пока горожане стонут от непосильной для них ноши, да проклинают судьбу и мир, на суровом севере, в вологодских полях, лугах, лесах и избах вас ждут люди, добрее и честнее которых вы не найдёте нигде и никогда! Если уж они и ссорятся, пусть даже в пух и прах, поливая друг друга отборной матерщиной, всё равно, обязательно и непременно сходятся обратно. Потому что, если и было худое, то и добро было, а, коли оно было, зло забыть нужно и жить вместе, а не порознь.

А это значит, что как только заберёт старость всю силу из рук и ног, дня одинокого не пройдёт, потому что придёт добрый сын, возьмёт на руки старика своего и старуху, да заберёт их из засыпанной землёй избы в новый дом, чтобы на печи тёплой лежали и сказки внукам, да правнукам сказывали, наставляя их между делом на путь истинный. И никакого обмана меж этими людьми нет и быть не может! Даже, если кто кому должен будет, да с платежом запоздает, знай, всё равно человек ничего себе не возьмёт и в своё время непременно воздаст за добро сторицей. Скажете, что это уже не быль, а оторванная от реальности, приторная сказка? Может быть. Или мы просто забыли и отвыкли от того, какими могут быть люди и какой может быть семья?

Что я там говорил о противопоставлении «Железных людей» всякого рода чернухе и жанру сурового реализма? Нет, я от своих слов, естественно, не отказываюсь, но есть у этого сборника ещё одна сторона, ещё один вложенный автором смысл, промолчать о котором я не могу. С первого до последнего рассказа книга полна таких эмоций, что ошибиться в её предназначении практически невозможно. Пусть кто-нибудь скажет, что я не прав, но по моему «Железные люди» — это самое настоящее посвящение и земной поклон мозолистым рукам мужиков и отёкшим ногам доярок, теплу русской печи и просторам вологодской земли-кормилицы.

Надо ли после этого говорить, что читателям стоит запастись носовыми платками? Один рассказ заставит плакать горькими слезами, а от другого захочется и улыбнуться, и всплакнуть. Потому что одни и те же строчки поселят в вашей душе и боль, и радость.

А где же здесь тот самый рассказик о ёлочке, что и зимой, и летом стройная была? Как это где? Когда у нас по календарю Новый Год? Не весной ведь, не летом и не осенью, а в последний месяц года и в последний его день, вслед за которым приходит волшебная ночь с боем курантов и исполнением желаний! Вот и рассказ у нас не в начале и не посерёдке, а в самом конце сборника. Разве что стоит он там не последним, а предпоследним, зато всё, а, вернее, почти всё в нём точно как в песенке. Только мужичок в лесок не на дровнях с мохноногой лошадкой приехал, а на своих двоих дошёл. Нестыковочка выходит, зато ёлочку он, как и положено, срубил под самый корешок. А как срубил, так и домой поволок, чтоб у внуков радость была и вокруг чего хороводы водить.

И пока в вашей голове играют с детства заученные ноты, я заканчиваю свою, вроде бы не самую занудную «простыню», поздравляю с наступающим Новым годом, желаю всех благ и замолкаю. До встречи в 2019!

Рут Озеки, «Моя рыба будет жить» (2013)

Прошу прощения за опоздание! О причинах не буду, потому что, прочитав обзор, вы сами всё поймёте. К этой книге я примеривался ещё весной, когда решил разнообразить свою библиотеку из отечественных, британских, французских и других авторов рассказами, романами и повестями японских, корейских и китайских писателей.

Прочитав несколько книг, я оставил столько же на потом, чтобы когда-нибудь добраться до всех разом или до каждой по отдельности, перемежая восток западом, севером или югом. И вот сейчас, после романа о молодых американцах перед одним британским детективом Рут Озеки оказалась как раз кстати.

О чём же может быть книга с таким странным названием? О том, как всё сложно и в тоже время очень просто. Так просто, как только может быть вообще. Да, замечательное описание! Прочтешь такую строчку и сразу понятно то, что ничего не понятно. Что к этому добавить, чтобы привлечь внимание и заинтересовать? Боюсь, я могу сказать только то, что это книгу лучше бы прочитать будучи уже не молодым, но и не на склоне лет.

Spoiler:

Хотели когда-нибудь жить не в большом, шумном, полном суеты и пыли мегаполисе, а на маленьком острове, о берега которого бьётся океан? Нет, я не о тропическом раю с тёплым, мягким песочком и пальмами, а о гораздо менее заманчивых и даже суровых, но по своему прекрасных широтах у берегов Британской Колумбии на западе Канады, где растут вековые кедры.



Клочок суши, который в стародавние времена взяли, да назвали в честь проливавшего реки крови испанского конкистадора, а потом и вовсе обозвали островом Мёртвых. Ярлык закрепился, но травы и леса по-прежнему зеленели, наполняя жизнью то ли отрезанную, то ли спасённую от цивилизации глушь. Глушь, до которой еле-еле добираются посланные большим миром волны мобильной связи. И уж, если они добираются, все, кому угораздило здесь жить, разом начинают названивать во внешний мир и забивать интернет-канал запросами.



Да, этот островок не лучшее место, чтобы сидеть в Facebook, не говоря уж о просмотре HD видео на YouTube. Зато здесь рай для ботаников, садоводов, экологов и тех, кто хочет жить так, чтобы в любой момент можно было уйти из дома и побродить по лесу, а затем побыть на каменистом пляже, наполняя душу покоем. Именно здесь, покинув бурлящий жизнью Нью Йорк, поселилась, успевшая к тому времени стать известным писателем, американка японского происхождения Рут Озеки со своим мужем Оливером, который горел мечтой воссоздать на острове флору эпохи эоцена.

Двое нашли друг друга и наслаждались мирным течением дней до тех пор, пока Рут не нашла на берегу самое настоящее послание в бутылке. Вот как же всё хорошо начиналось и тут такой ход конём из дурацких пиратских историй! Но не всё так просто, потому что послание было не в бутылке, а в пластиковом пакете для заморозки продуктов и внутри была не карта сокровищ или записка о кораблекрушении, а дневник японской школьницы под обложкой от монументального труда Марселя Пруста «В поисках утраченного времени / la recherche du temps perdu», исписанная от руки французским тетрадь и старые часы с гравировкой из двух иероглифов.

Барахло, которому прямая дорога в мусорку, а оттуда на свалку или послание судьбы? Что, если между автором и читателем может быть протянута невидимая нить непостижимой связи, благодаря которой последний сможет изменить жизнь первого? И как, наконец, человеку прийти в согласие с самим собой, догнать себя в потоке времени, в череде молниеносно сменяющих друг друга мгновений?

Дзико Ясутани, монахиня дзэн, сказала мне как-то во сне, что нельзя понять, что значит жить на этой земле, пока не поймешь, что такое временное существо, а понять, что такое временное существо, можно, если понять, что такое момент.

О чем я там, с самого начала говорил? Всё сложно и в тоже время до невозможности просто. Как это так? Подождите и мы обязательно во всём разберёмся. Главное — это то, что в этом парадоксе вся книга. Если бы тот же самый пакет на том же берегу нашёл какой-нибудь Джон Доу, ничего бы не случилось. Но вышло так, что нить из далёкой Японии протянулась именно к Рут, которая сначала посчитала находку отвратительным мусором, а затем стала попросту одержимой и учинила самое настоящее расследование.

Каким образом пакет приплыл к острову Мёртвых? А был ли вообще в стране Восходящего Солнца мальчик, то есть, простите, девочка Наоко Ясутани? Жива ли она до сих пор или погибла, сметённая цунами 2011 года? И кому принадлежали часы со странной гравировкой? Вопросов, загадок и тайн становится всё больше и больше, к делу привлекаются местные знатоки и, в конце концов, книга начинается казаться бессвязным, хаотичным нагромождением из маленьких лекций по самым разным областям науки и демагогических рассуждений. Иногда автор улетает так далеко, словно забывает о завязке с находками в пакете и начинает творить какую-то другую книгу. Потом, правда, все возвращается на круги своя, но только для того, чтобы снова улететь в дальние края. Из-за этого не раз и не два кажется, что роман стал жертвой спешной склейки нескольких, никак между собой не связанных, больших и малых черновиков.

«Время — само по себе существо (сущность), и всякое существо — это время… По сути, все во Вселенной связано самым тесным образом, подобно моментам времени, непрерывным и разделенным».

Именно так. Стоит только поймать волну, как из хаоса сразу же рождается система, а книга станет не только интересной, но и познавательной. Пусть даже вы и промчитесь галопом по европам, но всё равно узнаете кое-что о круговых течениях и прискорбном факте загрязнения Мирового океана пластиком. Потом автор попросит вас обратить внимание на труды европейских философов о сути времени, жизни и смерти, чтобы сравнить их взгляды с пониманием тех же явлений мастерами дзен-буддизма. Всё? Нет, мы с автором вас ещё помучаем :) И прежде всего проведём нить от буддизма к квантовой запутанности, которая в своё время нашла отражение в знаменитом мысленном эксперименте с котом Шрёдингера.

Теперь уже не кванты, а вы сами запутались? Прекрасно вас понимаю! Давайте тогда перейдём от высоких материй и переднего края физики к мировой истории, чтобы узнать изнанку подготовки Японией из совершенно не готовых к войне мальчишек летящих к гибели пилотов-камикадзе. Из залитого кровью прошлого вернёмся в настоящее к жестоким последствиям катастрофического цунами и аварии на атомной станции Фукусима. И поскольку книга всё-таки не о глобальном и масштабном, а о личном, не побрезгуйте рассказом о том, на какие ухищрения могут пойти японцы, чтобы покончить с собой, после увольнения и как самые обыкновенные японские мальчишки и девчонки превращаются в малолетних садистов, участвуя в коллективной школьной травле неугодного ученика или ученицы.

Да, наворочено здесь столько, что многим наверняка захочется покрутить Озеки пальцем у виска, поморщиться и записать книгу в чёрный список, чтобы не прикасаться к ней никогда и ни за что. Но, если выше я говорил, что за видимостью бардака в этом романе скрывается заслуживающий внимания смысл, да ещё и очень простой, что тогда, чёрт подери, автор хотела донести?

Во Вселенной все постоянно меняется, и ничто не остается прежним, и мы должны понимать, насколько быстро течет время, если хотим пробудиться и по-настоящему прожить свои жизни.

Что происходит с человеком после тридцати? Детство давно уже закончилось. Молодость ушла. Бывшие когда-то полными сил родители одряхлели, а, может быть, и вовсе отправились в мир иной, но, если никакой гром не грянет, до своих седин и своего конца ещё десятки лет. И всё вроде бы хорошо, потому что и жизненный опыт на ус намотали, и работа есть, и семья, но сердце почему-то не на месте.

Это то самое чувство, когда холодная рыба умирает у тебя в животе. Ты стараешься забыть об этом, но, только ты забываешь, рыба опять начинает трепыхаться у тебя под сердцем, напоминая, что произошло что-то совершенно ужасное.

Что-то не так. Всё вроде бы схвачено, всё так, как надо, но в этом и проблема! Что-то упущено, чего-то не хватает! То ли мелочи какой, то ли чего-то большего. Может быть, вся жизнь до этого дня — это одна сплошная ошибка, с которой срочно надо что-то делать? Но вот что делать, как быть, чего добиваться? Нутром чувствуешь, что всё должно быть проще пареной репы, но где ж тот добрый человек, который понял бы всё без слов и разложил бы на пальцах, как малому дитя?

По паспорту уже тридцатник стукнуло, а то и все сорок или даже полтинник, а чувствуешь себя крохой, которая внезапно осознала себя одной из бесконечного множество мельчайших пылинок в бесконечной и почти непостижимой вселенной. Вот только вселенной уже миллиарды лет и ещё столько же в запасе, а человек в этих масштабах почти ничто. Вчера родился, сегодня попытался жить, а завтра умер, ушел с концами в никуда.

— Мы — ничто, — прошептала она, вытирая глаза, — нас тут вообще как бы и нет.

Осознаёшь такое и сразу сжимаешься в комочек, оглядываясь по сторонам в поисках того, кто бы помог, направил и дал сил. И это в лучшем случае, а в худшем сжимаешь голову руками и давишь в себе крик, потому что всё, во что верил, рухнуло, превратив прекрасный мир в кошмарную тюрьму. И надо вроде бы собраться, взять себя в руки, стать взрослым не только по паспорту, но нет сил и никакого смысла нет.

А, когда теряется смысл в жизни, он возникает в смерти. В смерти по своему собственному выбору и от своей собственной руки. Потому что выбора нет и быть не может. Или выбор всё-таки есть? И вместо того, чтобы ставить точку, спасая свою честь, можно, нужно и необходимо найти в себе сил и обрести второе дыхание, чтобы спасти уже не достоинство, а другого человека, готового вот-вот сорваться с края пропасти в бездну небытия. Глупое нытьё, да ещё сваленное в кучу с предрассудками? Может быть, но только не для японцев.

— Ну, может, я неправильно выразился, но я тут думал, если все, что ты ищешь, исчезает, может, надо перестать искать. Может, тебе стоит сосредоточиться на том, что у тебя в руках, здесь и сейчас.

Возможно, я здорово ошибаюсь, но не могу отделаться от мысли, что ставшая одновременно автором и персонажем Рут Озеки написала роман не ради абстрактной идеи, а, чтобы помочь самой себе справиться уже не с вымышленным, а самым настоящим личным кризисом среднего возраста. Не знаю загорелась она такой идеей самостоятельно или ей подарил идею психолог, но так или иначе она справилась со своей хандрой, как может только писатель, превратив диалог с собой в книгу. Книгу, на страницах которой зрелость пытается спасти себя от множества сомнений, вспоминая юность, которая в свою очередь творит самое настоящее чудо, пронзая время, целую сотню лет, чтобы спросить совета у пережившей многое и многих старости.

Да, книга посвящена истории двух семей, разделённых временем и пространством. Они не связаны кровным родством и страдают по причинам, между которыми нет никакой связи. Но, если посмотреть между строк, здесь нет никого и ничего, кроме трёх, дополненных вымыслом, ипостасей родившейся в штате Коннектикут, жившей в Японии, вернувшейся в штаты и посвящённой в 2010 году в буддийский сан самой что ни на есть всамделишной миссис Рут Озеки. Девочка, взрослая женщина и старая монахиня беседуют между собой, учатся у друг друга и черпают силы в своём союзе, чтобы расстаться навсегда, слившись воедино. Потому что, когда верх смотрит вверх, верх — это низ также, как настоящее превращается в будущее, посмотрев в прошлое, а затем и само становится прошлым, посмотрев в будущее. Если что, это не мой выверт, а дополненная мной цитата из книги :)

Какой в итоге получается книга? Совершенно фантастическая, уходящая в магический реализм и в тоже время очень и очень жизненная. Способная взорвать мозг по пути к решению самых что ни на есть банальных проблем, от которые тем не менее страдают миллионы мужчин, женщин и подростков по всему миру. А ещё «Моя рыба будет жить» — это книга, которой смело можно пополнить библиотеку пацифиста, потому что персонажи Рут Озеки даже не протестуют, а восстают против обагряющих планету кровью войн и жестокости, что разрушает жизни, когда вокруг мир.

Мигель Анхель Астуриас, «Маисовые люди» (1949)

Сколько раз за последнее время я говорил об одной, другой, третьей книге, рассуждал о сюжете и при этом каждый раз неизменно прохаживался по скупости, с которой автор описывал свой мир и переживания персонажей? Много. Так много, что кто-то мог бы уже посчитать меня обыкновенным брюзгой :) А я всё хотел добраться до такой книги, которая захватила бы меня вниманием к мелочам и тысячью красок во множестве граней, спрятанных буквально везде и во всём. Что ж, мечты сбываются! Я искал роман, повесть, сборник рассказов, которыми мог бы насладиться и раз за разом разочаровывался, а потом пришёл Мигель Анхель и дал мне всё, что я хотел. Нет, не так! Мигель Анхель сделал мою мечту явью и он же жестоко мне отомстил! :D Как это понимать? Сейчас расскажу.

Spoiler:

А ведь, если разобраться, ничего такого запутанного и экстраординарного в этой книге не происходит! Гаспар Илом, которого охраняют кролики с ушами из листьев маиса, сговорился с индейцами, чтобы помешать жадным торговцам вырубить и выжечь лес недалеко от деревни Писигуилито. Он должен был пойти против тех, кто сорит золотом, потому что когда-то боги создали людей не из глины, не из древесных ветвей и не из смешанных между собой первоэлементов, а из маиса. Поэтому, когда человек выращивает маис для себя и семьи, это правильно. А вот растить маис на продажу и рубить, да жечь для этого леса — это самое настоящее преступление, равносильное тому, как если бы кто-то растил детей, а потом убивал их, разделывал и продавал, чтобы кто-то съел их на завтрак, обед и ужин. Нельзя так! И раз сама земля взывает о помощи, нужно браться за оружие.



Многие алчные отправились на тот свет от его руки, а затем Мачохан, индеец, которого жена-испанка переделала на свой лад, купил яд и отравил Гаспара. Но нельзя просто так убить человека, если его охраняют жёлтые кролики, для которых нет ни тайн, ни угроз, ни расстояний. Гаспар выпил реку и победил яд, но пока он боролся, солдаты сделали своё дело. Не выдержал вставший на защиту матери-земли такого удара и унесла его река в небытие.



Вскоре колдуны-светляки прокляли Мачохана и забрали жизнь его сына, от чьей шляпы благоухало всякое место, где он был, и всякая вещь, рядом с которой он оставлял снятое со своей головы чудо. Затем в одном доме от сверчка в животе заболела мать семейства и колдун велел её сыновьям отрубить головы всем членам семьи Сакатон, того самого аптекаря, продавшего отраву, погубившую борьбу Гаспара Илома. На этом всё как будто бы и закончилось, но порождённые суетой предательства и убийства не канули в лету, а обрели новую жизнь в слухах и сплетнях. Последние тоже отказались уходить в небытие, превратившись в самые настоящие легенды. Легенды, в которых вовек не отличишь правду от лжи, а реальность о вымысла.

Жестокая история. Да и несколько драм, случившихся в тех же местах спустя десятилетия хоть и не оросили землю кровью, но оказались не менее трагическими. Только и сама книга была бы в два или даже три раза тоньше, и происходящее на её страницах не могло бы захватить читателя в плен, если бы не авторское воображение и уникальный язык, посылающий в читателя дикий вихрь страстей и чудес!

Чтобы вам было с чем сравнивать, скажу, что последний раз я испытывал серьёзный негатив от первых страниц и восхищение от последних, когда читал «Онича» и «Пустыня» Жан Мари Леклезио. Ни о каком знаке равенства между французским прозаиком и скончавшимся в Испании писателем из Гватемалы речи, конечно, не идёт, но и об общей для обоих авторов одержимости во внимании к деталям в связке с колдовской поэзией строк я тоже промолчать не могу.

Давайте представим себя посреди африканской саванны, на вершине бархана в пустыне Сахаре, на проспекте шумного мегаполиса в час пик и в его же трущобах. Неважно посвящена книга психологической или социальной драме, нам всё равно нужно настроить себя так, чтобы медленно и неспешно увидеть, услышать, почувствовать и ощутить максимум из того, что вокруг нас. Дуновение ветерка, влекущие ароматы и отвратительную вонь, каждый солнечный лучик и каждый градус посланного с неба тепла, каждый камушек, песчинку и травинку, звук одного голоса и шум толпы!

Всех ощущений парой абзацев я передать, конечно, не могу. И даже, боюсь, кого-нибудь оттолкну, потому что очень уж моё описание похоже на картину, когда за деревьями леса не видно. Когда на самом деле достаточно поймать волну фирменного тягучего, авторского темпа повествования, чтобы стать свидетелем тому, как человек и вселенная сольются в единое целое. Слишком много слов, когда хочется того же, но в краткой форме? Пожалуйста! Вы ведь и сами уже, наверное, понимаете, что я хочу сравнить свои ощущения с состоянием медитации. И раз я познал такой экзотический дзен через книгу, значит, мне уже надо говорить о литературной медитации.

Вот и Мигель Анхель на страницах своего романа создаёт как будто бы тот же самый, но в тоже время другой, непохожий и совершенно особенный мир. А всё потому, что пока Леклезио медитирует, растворяя себя в своих персонажах и вселенной, ставший в 1967 году лауреатом Нобелевской и Международной Ленинской премии грезит, пребывая одновременно в привычной реальности и в фантастическом, одновременно ужасном и прекрасном мире полном духов из индейских преданий и крестьянских суеверий.

https://www.prensalibre.com/ciudades/guatemala/se-agiliza-nombramiento-de-una-calle-en-belgrado-serbia-en-honor-a-miguel-angel-asturias

И, если, открыв книгу, вы рассчитываете получить немного времени, чтобы освоиться и приспособиться, оставьте надежды, фиг вам и кукиш! Безо всякой жалости, с самого начала, с первых же страниц вас атакуют образы и лица, живущие в дремучих лесах и в заснеженных горах, в бурных реках, солёной горечи слёз и холодных каплях дождя, в свете солнца, луны и звезд, в каждом предмете, доме, аромате, в камне и в дереве, а также во всех членах тела и в каждом движении созданного из маиса смертного человека.



Это прекрасно и это ужасно. Потому что первыми моими эмоциями от знакомства с Леклезио были отчаянная скука и тоска зелёная! И только после волевого усилия и нескольких десятков страниц я заразился и залюбовался тем, чем любовался автор. А вот Мигель Анхель меня сначала оглушил, затем ошеломил, а потом уже восхитил! Искавший прозаиков с богатым воображением, я вдруг стал раджой из мультфильма «Золотая антилопа», а уроженец Гватемалы всё посылал и посылал ко мне смотрящих со всех сторон и из всех щелей жёлтых кроликов, обращавшихся в человека койотов и чудесных, бессмертных оленей Семи Полей. Вот оно желанное, наконец-то! Давай ещё! Ещё больше! Ещё! Стой! Погоди! Не так быстро! Не так много! Дай отдышаться! По-ща-ди!



Думаете, я преувеличиваю? Может быть. Только доложу я вам, что такой густой атмосферы магического реализма я ещё не встречал! Дело доходило до того, что я и впрямь начинал верить в мистику, колдовство и живущих в безвременье духов. Но как только эти мыслишки заявляли о себе, парой скупых строк Мигель Анхель брал меня за шиворот и выкидывал в реальность, где всё так просто, как только может быть вообще.

Вот на этой ноте, сжав всё моё многословие до пары заключительных строк, мне можно было бы и закончить. Книга вышла тяжёлой, мрачной, местами даже жуткой, но в тоже время совершенно потрясающей! Если вы интересуетесь культурой Южной Америки и неравнодушны к жанру магического реализма, не проходите мимо! Всё? К сожалению, нет.

Потому что есть у «Маисовых людей» ещё одна сторона, а именно мощнейшая сатира, которую поначалу можно принять за дичайший авторский шовинизм. А дело всё в том, что мужики в Писигуилито и окрестностях в один день любят своих женщин до безумия, а на завтра проклинают на чём свет стоит и с великим энтузиазмом, в одиночестве и в компании перемывают им косточки. А что ж ещё делать, если денно и нощно весь пыл души распрекрасным девам даришь, заботишься о них, холишь и лелеешь, кормишь и поишь, а они… Жестокие, бессердечные, неблагодарные, коварные, подлые и трусливые!

Вот вчера ещё у хорошего мужика семья была, а на завтра жена возьмёт и сдаст его врагу или просто уйдёт из дома и ищи её свищи! А как начнёшь искать, так и сгинешь, потому что за этим они распроклятые и на свет родились, чтоб мужиков губить! Хотя, конечно, зря это всё, потому что не виноваты они. Просто злые люди порчу навели. Всяк знает, что есть один ритуал мудрёный и хитрый, проведёшь его и потеряет женщина голову, а потом убежит из-под крыши родной, сама не зная куда, споткнётся у обрыва и попрощается с жизнью, а мужик одиноким останется. Что ему, потерянному в боли сердечной, делать и как жить?

Помается один мужик, не выдержит, да и пройдёт ради покинувшей его огонь, воду и медные трубы, набьёт себе шишек по глупости и, в конце концов, встретит свою ненаглядную, поймёт её, как раньше не понимал, а потом и сойдутся двое, чтобы дожить свои деньки в покое и согласии. Другой и вовсе погрозит кулаком по сторонам и в небо, а затем столкнётся уже не с домыслом и сплетней, не с пугающей легендой и не с мифом, а жестокой реальностью, в которой, как писал отечественный классик, человек не просто смертен, а смертен внезапно и ничегошеньки с этим не поделаешь, потому что никаких чудес, волшебства и колдовства не существует.

И вот это уже значит, что мне самому пора переходить от причудливой оболочке романа к его сути. Потому что дикая, пугающая и прекрасная фантасмагория вместе со злоключениями персонажей обоих полов и всех возрастов создавались для того, чтобы рассказать об алчности осевших в чужой земле европейских колонистов и о примитивных, но мудрых племенах, до последнего живших в гармонии с природой, а ещё о богатой, недооценённой европейцами культуре континента и о скорости, с которой из семян больших и малых раздоров на благодатной почве невежства могут рождаться стремительно теряющие связь с реальностью предания.

Догадываюсь, что и от моего отзыва, и от самой книги у вас ум за разум может зайти, но может случиться и так, что «Маисовые люди» пополнят собой ряд ваших любимых книг, а Мигель Анхель станет эталонным автором в жанре магического реализма и прозы о забытых и исчезнувших культурах.

Меджа Мванги, «Неприкаянные» (1973)

Мы возвращаемся! Впереди роман, который покажется даже не скучным, а совершенно невозможным одному человеку, но восхитит и заворожит другого простыми историями, которые словно пойманная пауком букашка, опутанны мириадами анималистских образов из мифологии индейцев Южной Америки и суеверий осевших в той части света европейских поселенцев. После чего последует кое-что гораздо более лёгкое, современное, молодёжное, совершенно не фантастическое, но пропитанное технологиями, без которых не было бы современной IT-индустрии.

А пока осень за окном передаёт эстафету матушке зиме, мы перенесёмся в Африку. Только на этот раз мы здесь не ради приключений. И о знаменитой на весь мир дикой природе с сохранившими первобытный образ жизни племенами тоже советую забыть. Джунгли, саванны и пустыни - всё это сейчас неважно. Потому что эту книгу мы открываем, чтобы познакомиться с современным африканским обществом, а вернее с его изнанкой, с тысячами безработных в Найроби, столице Кении и миллионах таких же неприкаянных по всему Чёрному континенту.

Сейчас-то уже положение стало таким, что проблема занятости африканцев превратилась в головную боль Европы и США. Только свою первую повесть, заслужившую в том же 1973 премию Джомо Кениаты Меджа Мванги написал, естественно, не об этом, а о двух парнях, ставших собирательным образом молодых людей, прибывавших из деревень в отстроенные под палящим африканским солнцем мегаполисы за работой.

Spoiler:

И вот сейчас, прежде, чем мы пойдём дальше, я должен сказать, что книга оказалась не такой, какой я её представил, прочитав краткое описание. Закончив с аннотацией, я прочитал предисловие от издательства и немного испугался. Я ждал социальной драмы, в которой всё то, от чего страдают бедняки по всему миру, сочетается с африканским колоритом. Потому что и на севере, и на юге, как и на западе с востоком живут вроде бы по разному, но на поверку оказывается, что беды везде одинаковые.

В предисловии сочувствовали персонажам, превозносили автора за заслуги перед кенийской нацией и Африкой, но слишком уж много говорили о бандитской изнанке Найроби. Я понимаю, что от нищеты до криминала один шаг, погружаться в мир африканских организованных группировок мне совсем не улыбалось и поэтому я подумал, что попросту ошибся книгой. Но попытка всё же не пытка, поэтому и только поэтому «Неприкаянные» остались в памяти моей электронной книги, чтобы, в конце концов, оказаться аккуратно посередине между моими лучшими и худшими ожиданиями.

Не самый вдохновляющий отзыв, верно? Тем не менее, я всё-таки умудрился получить своё. Пронизанная нарастающим отчаянием драма убивающей все мечты и надежды нищеты стартовала с первых же страниц, отступив на второй план только на экваторе повести и в её конце. Где-то там, за кадром осталось время, когда сначала никогда не унывающий Майна, а затем и сосредоточенный тёзка автора Меджа вместе с миллионами других парней, принимали из рук учителей сельской школы аттестат зрелости, одевались в купленный на последние семейные сбережения костюм и устремлялись от соломенных и деревянных хижин к возведённым по европейским и американским технологиям коттеджам, кирпичным многоэтажкам и железобетонным небоскрёбам.



Полные энтузиазма, гордые полученными оценками они стучались во все двери, но везде встречали только отказ. В одном месте вакансий не было вообще, в другом аттестат был никому не нужной бумажкой, потому что требовался уже готовый специалист с опытом.

Один отказ, десяток, сотня и вот уже желание быть полезным превращается в пыль. Гудящие от ходьбы ноги подкашиваются и из всех желаний остаётся только жажда скорой и обязательно быстрой смерти.

Он желал только одного: чтобы побыстрее пролетело время и настал тот день, когда он либо получит работу, либо умрет.

В ответ на истощение в ядре каждой клеточки просыпается древний как жизнь инстинкт. Выжить! Выжить любой ценой. Вот только люди не животные и не могут жить одним инстинктом и поэтому начинается схватка отчаяния сначала с гордостью, а затем и с совестью. Мусорный бак превращается одновременно в буфет и дом родной.

Невмоготу существовать помойной крысой? Добро пожаловать на ферму или в каменоломню, где камень нависает над человеком, словно мечтает раздавить его морально и физически в точности, как и вся эта чёртова жизнь. Только аттестат здесь никому не нужен и на вложенные учителями знания всем плевать. Если что здесь, действительно, нужно, так это сильные руки, сильные ноги, крепкая спина и терпение. Адское терпение, чтобы работать за гроши на мизерный паёк под аккомпанемент насмешек и издевательств.

Кажется нашлось, наконец, место под солнцем. Теперь нужно сжать зубы и обязательно, во что бы ни стало выбросить из головы мечты о лучшей доли. Как только мечты умрут, надо вздохнуть, затем выдохнуть и похоронить себя в работе. И плевать, что голова идёт кругом, а руки и ноги дрожат от голода. Вкалывать, вкалывать и снова вкалывать, чтобы в один из дней потерять даже такую работу из-за клеветы какого-нибудь подхалима или хозяйского желания свернуть всё, чтобы создать бизнес в другом месте. После такого остаётся только сойти с ума и наложить на себя руки или окончательно послать к чёрту всё хорошее, вложенное учителями и матерью с отцом, чтобы стать своим в воровской шайке, а потом и вовсе найти новый дом, из окна которого небо в клеточку. Стоп! Вот тут-то у нас и начинаются проблемы…

Если уж бомжевание двух парней с их попытками закрепиться хотя бы в статусе батраков или чернорабочих неизбежно вызовет сочувствие у одних читателей и переходящую в отторжение неприязнь у других, чего уж говорить о реакции на череду дней в бандитской хибаре? Бессмысленное, тупое ничегонеделание в ожидании идей по очередной авантюре, перепалки, переходящие во взаимные угрозы и, наконец, дикие пирушки с попойками до беспамятства после успешного дельца.

Даже этих строчек достаточно, чтобы почувствовать отвращение и омерзение, а потом без сомнений и сожалений забыть о существовании книги. Тем, кто несмотря ни на что всё-таки заинтересовался «Неприкаянными», могу сказать, что именно царящая в убежище шайки апатия с последующим переходом в оргию превращает экватор повести в тяжкое испытание. Ради чего тогда продолжать? Ради чего делать над собой усилия? Ради чего этого книгу нужно дочитывать? Поворота к лучшему всё равно ведь не будет? Поворота, действительно, не будет, но зато мы точно сможем выйти из вонючей, душной и грязной лачуги на свежий воздух, а потом пойти сначала куда глаза глядят, а затем и к развязке.

Вот сейчас бы мне и закончить, чтобы вы и впрямь могли выйти на свежий воздух, заняться своими делами и подождать пока я выпущу обзор на что-то более позитивное и интересное. Только не могу я вас сейчас отпустить. Потерпите ещё немного, потому что осталась ещё пара вещей, промолчать о которых было бы неправильно.

Африка без Африки.

В самом начале этого обзора я уже писал о том, что, если кому и стоит открывать для себя «Неприкаянных», то уж точно не ради погружения в описания африканской природы и культуры. Почему так? Возможно, потому что автор — африканец и то, что экзотично для нас, совершенно естественно и само собой разумеется для него. Да и повесть у нас не приключенческая, а остро-социальная, а, значит, ничто не должно отвлекать читателя от конфликта одинокого и беспомощного человека с бесчеловечным обществом. Пусть так. Только книга вышла такой, что читателю невольно приходиться гадать то ли Мванги перестарался в отделении важных для замысла зёрен от плевел, то ли расписался в бесталанности по части образного мышления, то ли специально свёл весь антураж к минимальному, чтобы показать беду не столько кенийского народа, сколько безработных всего мира вообще.

И чем дальше читаешь, тем больше хочешь верить в последнее. Потому что помимо характерных имён главных персонажей об Африке не дают забыть только несколько упоминаний белого хозяина в главах о работе на ферме, пару-тройку раз попавшие в руки Меджи и Майны гнилые апельсины, жара летом и зима, которая вместо снега посылает на землю бесконечные ливни. Всё! Из-за этого не раз и не два вообще забываешь где дело происходит. Потому что тоже самое происходит и на пространстве бывшего СНГ, и в Европе, и в США и других странах. Как к этому относиться — решайте сами.

Вопросы без ответов.

Безработный приходит в контору, просит, убеждает, умоляет дать ему хоть какое-нибудь, пусть даже самое плохонькое место, но вакансий нет. И в другой конторе нет и во множестве других. Почему? Львиную долю руководящих кресел в стране чернокожих занимают белые, которые нанимают других работников исключительно по капризу? Городские не дают прохода деревенским? Или обстановка такая, что работу можно получить только по блату и рекомендации? И, если в одном месте всё занято, а в другом места есть, но только для людей с мало-мальским профессиональным опытом, куда податься, чтобы этот опыт получить? Ведь, если кто-то всё-таки работает по профессии, значит, где-то есть профессиональные училища? Просто так туда, конечно, не попадёшь, но раз надо, значит, надо. Или нет? А кто во всём виноват? Мировой капитализм, о котором пишут в предисловии? Потерявшая берега верхушка страны? Или… А чёрт его знает!

Всё вроде бы понятно, но ничего не понятно. В том числе, потому что я ничегошеньки не знаю об истории Кении хотя бы даже во второй половине двадцатого века. И как самый обыкновенный читатель, я рассчитывал, что автор посвятит меня хоть во что-нибудь, назовёт пару-тройку важных имён и протянет парочку нитей от причин к следствиям, но ничего подобного так и не случилось. От этого чем дальше, тем больше остаётся неприятное ощущение. Книга вроде бы и заслуживает внимания, но в тоже время воспринимается какой-то неполноценной. И только в самом конце голова рождает мысль, которая ставит всё на свои места.

Пусть мне скажут, что я ошибаюсь, оправдывая бесталанную книгу, но по моему Мванги специально создал злободневную для своего времени повесть без проясняющих подоплёку конструкций от третьего лица. Можете дочитать до последней страницы, но так и не узнаете ничего конкретного ни о большой политике, ни об избранных на высокие посты в Кении, ни об обвиняемых в безработице социальных и экономических реформах. Вы не узнаете ничего, кроме нищеты и ведущей в тюрьму кривой дороге. Потому что ничего другого Меджа и Майне узнать и не случилось. Хотите большего? Библиотеки и интернет к вашим услугам. Хотя у меня при всём сочувствии такого желания не возникло.

Фрэнк Маккорт, «Прах Анджелы» (1996)

За знакомство с этой книгой я должен благодарить роман Филиппа Майера «Американская ржавчина» и человека, который позже навёл меня на автобиографический роман Маккорта. А дело всё в том, что после того, как я прочитал о событиях в опустевшем после банкротства завода городке Бьюэлл, мне захотелось найти что-нибудь ещё об американской бедноте. Захотелось мне так в том числе потому, что Майер здорово перемешал социальную драму с психологической, а затем ещё добавил в общий котёл своеобразный детектив.

Результат, конечно, вышел добротным и складным, но основа, от которой Майер начинал книгу, жизнь низов общества, людей, вынужденных каждый день сводить концы с концами, осталась словно бы недосказанной. Зато после воспоминаний Фрэнка Маккорта пусть и не об американской, а об ирландской бедноте я уже ни за что не скажу о том, что тема не раскрыта! Потому что раскрыто всё так, что кому-то, возможно, даже покажется чересчур. Хотя на самом деле книга написана таким образом, чтобы ужаснуть, но в тоже время и сгладить негатив позитивом. Как это так? Сейчас расскажу.

Spoiler:

Если кто из читающих эти строки помимо вымышленных драм, мелодрам, фантастики и прочего открывал для себя книги воспоминаний и мемуаров, тот знает как по разному один, другой, третий автор описывал свою жизнь. Радости и беды, дружба и любовь, мечты и призвание, которому были посвящены дни и ночи, а также победы и горькие поражения. Страницы одних книг полны воспоминаний и родившихся уже в настоящем мыслей, описанных с ощутимой сухостью, в основном привлекающей внимание узкой аудитории тех, кому интересна личность автора, его работы или пережитые им события. А вот под другой обложкой человек оживил перенесённые на бумагу картины своего прошлого, оживив происходящее яркими описаниями, оригинальными метафорами, а затем ещё приправив уместным юмором. При этом совершенно не обязательно, чтобы взявшийся за перо был профессиональным писателем. Потому что талант рассказчика может дремать и просыпаться даже в тех людях, профессия и образ жизни которых далёк от нивы драматургии.

Вот книга Фрэнка Маккорта как раз из таких! Во многих отзывах люди ужасались беспросветной нищете, в которой Фрэнк провёл всё своё босоногое, голодное и чумазое детство с юностью. А всё потому, что в один из дней аккурат перед Великой депрессией, в городе Большого яблока, то есть в Нью Йорке непутёвый Мэлаки Маккорт с севера Ирландии поставил в интересное положение совсем ещё молодую девушку Анджелу Шихан. Времена тогда были совсем не те, что ныне, да и с роднёй обесчещенной женщины шутки были плохи. Они ведь тоже были ирландцы, только уже не с севера, а с юга! Как бы там дела пошли, если экономика не разоряла бы карманы и банки, а наоборот крепла с каждым днём, это уже тайна великая. Но что было, то было, и поэтому поплыла молодая семья, посланная родней под зад коленом, из штатов в Ирландию, в родной для Анджелы городок Лимерик.

Помыкавшись по родне, живущей уже не в штатах, а в славной, зелёной, измученной подлыми англичанами стране, пара с нагрузкой из четырёх детей заселяется в порядком прогнивший двухэтажный дом, с протекающими в дождливую погоду стенами. Дело уже дрянь, но по закону подлости не где-нибудь, а именно рядом с домом располагается единственный на весь закоулок туалет, да ещё и конюшня поблизости исправно вносит вклад в ароматизацию жизни. Бежать бы Маккортам из такого местечка. Но куда? Некуда!

Если в кармане ни единого гроша и малые дети на руках, где угодно поселишься, лишь бы хоть какая-нибудь крыша над головой была. Угол-то свой нашли, но ничего хорошего из этого, конечно, не выходит. Ласковый отец, любящий и нежный муж, пламенный патриот славной, веками угнетаемой Ирландии Мэлаки Маккорт снова и снова уходит из дому, чтобы работать и получать зарплату или пособие по безработице, а потом возвращается глубокой ночью, окутанный облаком перегара, потому что душа болела и утешения хотелось, а тут как раз деньги на руках и паб рядом.

Уже тяжело, но ещё тяжелее, когда вот в таких вот условиях, несмотря на все распри в семье, которая и так уж немаленькая, рождаются, а затем, пожив на белом свете каких-нибудь пару лет или даже пару недель, умирают дети. Умирают от пневмонии, которую заметили, когда было уже слишком поздно, а затем и вовсе по неизвестным причинам. Вечером живой был малыш, а по утру уже холодное тельце.

Сейчас кто-то из читающих эти строки наверняка решил не читать эту книгу. Потому что даже от краткого описания происходящего становится тяжко и больно, а уж, если всё-таки решиться отправиться через бумажные или электронные страницы в то время, на ту самую улочку и в тот самый дом, будет и вовсе невыносимо. Только я бы не советовал торопиться. Потому что, если бы Фрэнк Маккорт стал рассказывать о своём детстве с позиции взрослого человека, книга могла бы выйти в свет гораздо более тяжёлой, мрачной, грязной, мерзкой и давящей. В общем «Прах Анджелы» было бы невозможно читать без погружения в депрессию и слёзы от начала до конца.

Что сделал Маккорт, чтобы облегчить и даже осветлить воспоминания о том, как он жил и выживал одновременно? Взял, да рассказал обо всём, что память сохранила, от лица того ребёнка, каким тогда был. Открываем книгу, читаем первые страницы и знакомимся с совсем ещё маленьким, всего-то четыре году от роду, названным в честь святого из Ассизи Фрэнсисом Маккортом. С безработными отцом и матерью, трёхлетним братом и годовалыми близнецами ему уже приходиться туго, а тут ещё взрослые, которые только и делают, что разбираются с кучей непонятных проблем, то и дело выражаясь странными словами. И хоть бы кто объяснил, что такое «коварство», «недуг» или, скажем, «скорби»? Нет. Молчи, малый, не твоего ума дело!

Папа говорит, что я все пойму, когда вырасту. Он все время так говорит, и я хочу быть взрослым, как он, и тоже все понимать. Должно быть, здорово проснуться однажды утром и обнаружить, что ты все понимаешь. Мне хочется быть таким же, как все эти взрослые в церкви, которые стоят или на колени опускаются, молятся, и все понимают.

Время идёт и маленькому Фрэнки исполняется целых семь лет! А потом аж десять! А вот ему стукнуло четырнадцать! И он уже не ребёнок, а взрослый человек! И «скорби», с «коварством» и «недугами» уже не актуальны, потому что вместо них на повестке дня вопросы «ригидности» того «счастья», что между ног, и поиск работы, которая позволила бы накопить на мечту — билет в Америку!

Переворачиваем страницы и вспоминаем себя в возрасте, когда пешком под стол ходили. Листаем дальше и взрослеем вместе с образом, извлечённым уже пожилым, почти семидесятилетним Маккортом из своей памяти. И хотите верьте, хотите нет, но именно таким образом, благодаря описанию жестокого мира через призму детского восприятия одни трагические эпизоды становятся ещё острее и тяжелее, другие наоборот осветляются, превращаясь в трагикомедию. Именно в трагикомедию, потому что даже в самых забавных и смешных случаях о комедии в чистом виде говорить не приходиться.

Преподаватель говорит, что умереть за веру – великая честь, папа говорит, что умереть за Ирландию – великая честь, и я думаю, а надо ли хоть кому-нибудь, чтобы мы жили?

Священник долго молчит, и я думаю: уснул он там, что ли? Наконец, он говорит: дитя мое. Я тут сижу. Выслушиваю грехи бедняков. Назначаю епитимию. Дарую прощение. А мне следовало бы на коленях стоять, умывать им ноги. Ты понимаешь меня, дитя мое?

Честно говоря, «Прах Анджелы» запросто можно использовать в качестве аргумента против какого бы то ни было патриотизма и религий. Именно так. Хотя я и не могу назвать книгу воспоминаниями американца ирландского происхождения, которого в детстве учили быть достойным католиком и самоотверженным патриотом, а он подумал и вырос атеистом, либералом и космополитом.

Автор, может быть, и не радикален, а вот эмоциональные читатели запросто могут снова и ещё раз возненавидеть отцов-алкашей, патриотов-самодуров и верующих всех мастей вместе со служителями основных мировых учений, разветвлённых на легион отчаянно и упорно враждующих друг с другом течений, конфессий и сект.

Да и как не разозлиться, когда погружаешься вместе с босоногим мальчуганом в быт нищей или, по крайней мере, постоянно балансирующей на грани нищеты семьи, а на тебя со всех сторон сыплются требования и угрозы. Сказал что-то или не дай бог засмеялся в присутствии суровых тётушек? Лучше б ты молчал, желательно вечно, или вообще не появлялся на свет! Какому же приличному ирландцу нужен нахлебник от никчёмного бездаря с Севера?

Ложишься спать, отужинав коркой хлеба? Будь готов, что тебя поднимут среди ночи, чтобы ты ещё очередной раз поклялся без сомнений расстаться с жизнью за свободу страны! Да-да-да, тебе всего-то года три, может быть, четыре или пять, но ты всё равно должен, обязан доказать свою беззаветную преданность измученной веками угнетения Родине! В конце концов, того требует твой родной отец! Пусть даже он только что вернулся из чёрт его знает какого паба, оставив там всю свою зарплату или выданное государством пособие на содержание семьи.

Ты едва не умер от страшной болезни? Пришёл в себя и вздумал поговорить через стенку с девочкой из соседней палаты? Да ты хоть понимаешь как бессовестно только что опозорил распутным поведением себя, свою семью и всех, кто за тебя переживал?! Добрые люди учили тебя, чтобы ты стал добропорядочным католиком, а ты ведёшь себя, как презренный англичанин, восставший протестантской ересью против папы римского! Покайся и молись о прощении или неминуемо сгоришь в аду!

Фух! Тяжело, противно и горько. Правда, и здесь не всё так беспросветно, как кажется. А всё потому, что не раз и не два давление со стороны неспособного взять себя в руки отца, родственников и всех прочих ощутимо балансирует на грани гротеска. Благодаря чему вместо горечи на лице невольно возникает горькая усмешка. Так себе утешение, но всё лучше, чем могло быть.

Вы ещё здесь? Не устали от экскурсии в незавидную жизнь обитавшего когда-то на задворках городка Лимерика мальчишки? Может быть, вы даже заинтересовались? Тогда вперёд в книжные магазины и на бесплатные сетевые ресурсы, потому что ставшая в своё время бестселлером книга, действительно, стоящая!

Ясунари Кавабата, «Мастер игры в го/Мэйдзин/名人» (1951-1954)

Самый простой способ, каким писатель может описать разницу и конфликт поколений — это вымышленная или созданная на основе реальных событий история о семье, в которой мать с отцом, дядя с тётей или дед с бабкой никак не могут понять и наладить контакт с сыновьями, дочерьми, внуками и племянниками. А вот в заслужившим в 1968 году Нобелевскую премию романе два поколения, старость и зрелость предстают не родственниками, а игроками, соперниками, чьё воспитание, сущность, манеры, интеллект, выдержка и спортивный дух сошлись в схватке на разлинованном поле доски, возникшей в Китае, но ставшей традиционной для Японии игры в го.

Spoiler:

Тем более оригинальной и уникальной книгу делает то, что происходящее на её страницах за небольшими изменениями происходило в действительности в ныне далёком 1938 году, когда состоялась организованной газетой «Токио Нити-Нити» партия между заслуженным и прославленным мастером (мэйдзином) Сюсаи Хонъимо против молодого, но уже заслужившего уважение Отакэ (Китани Минору). Бывший тогда журналистом Кавабата лично присутствовал среди наблюдавших за игрой, оперативно отправляя материал в печать. Позже на основе своих работ Кавабата создал книгу, в которой причудливым образом сплелись воедино жанры репортажа, сухого протокола партии и исторического романа.



Современные игроки в го найдут на страницах «Мэйдзина» пищу для размышлений в описании сделанных соперниками ходов и в копирующих диспозицию белых и чёрных камней на той самой доске рисунках. Любителям японской истории, возможно, будет интересно узнать об упоминаемых автором, случившихся как во время игры, так и во время многочисленных перерывов подробностях, и о следующих одна за другой проблемах, сопровождавших партию от начала до конца. Простым же смертным будет интересно, как в лице старости и молодости сойдутся, на расчерченной девятнадцатью вертикальными и горизонтальными линиями доской, две эпохи Страны Восходящего Солнца.



Всякий раз, когда Кавабата описывает внешность, манеры, слова и стиль игры Сюсая, перед глазами возникает уже канувшая лету, патриархальная, консервативная, императорская Япония, живущая почитанием старших, закаляющей волю сдержанностью и уносящими разум в неведомое размышлениями о предстающих перед человеком в трёх шестидесяти одном пересечении линий на доске для игры в го божественных и человеческих законах вселенной.

Именно та, позже отступившая перед поступью времени Япония переняла из китайской культуры игру го, превратив соперничество расставляющих по разлинованной доске камни, в философию, в которой важна не победа одного над другим, а неограниченное по времени созерцание позиции, себя и вселенной. Возвышение духа сидящего за доской сливалось в одно с перебором отточенным умом множества возможных комбинаций во имя создания не много, не мало произведения искусства или даже шедевра!



В сидящем же по другую сторону доски от сэнсея Отакэ всё ещё слышатся отзвуки былого, которое тем не менее пребывает в постоянной, ожесточённой борьбе реалиями нового времени. Почитая мастера Сюсая, он упорно стоит за строгий регламент, расписывающий порядок игры от и до, созданный ради установления максимально возможного равенства соперников и предупреждения всех мыслимых нарушений. Контролирующий на каждом ходу действия игрока свод правил с одной стороны стремится к справедливости, с другой — истребляет в го всякую философию и творчество, превращая партию пусть и в напряжённую, но рутину, в которой важен уже не процесс, а победа, утверждение скорости, памяти и расчётливости расставлявшего чёрные или белые камни.

В конце концов, книга становится одной из многих, описывающих неумолимый ход времени. Триумф несомненно высококлассного, но неспособного усидеть на месте Отакэ над не игравшим в го, а буквально живущим действием на доске сэнсеем, который всё время пока длилась партия боролся как с амбициями противника, так и с одной, другой и третьей, медленно убивавшими его изнутри болезнями, словно бы переворачивает страницу неумолимой, безжалостной истории. Вместе с умирающим от перенапряжения мастером отступает на задний план, почти исчезает неизменно возникавшая в воображение вместе с его образом, дышащая покоем вечности картина японского сада, в глубине которого тихо журчит вода. Где-то вдали уже слышны выстрелы и взрывы Второй мировой войны. Голова невольно вжимается в плечи, предчувствуя ядерные грибы Хиросимы и Нагасаки, грохоту которых суждено раствориться в стремительном ускорении послевоенной, технологической, глобальной суете.

Лиза Си, «Снежный Цветок и заветный веер» (2005)

Как мужчина я должен равнодушно пробежать взглядом по описанию романа и тут же забыть о прочитанных строчках, а если и открыть книгу, то читать как минимум со скукой. Как человек современный я должен качать головой как при описании процедуры бинтования ног, так и от всех прочих вековых жёстких правил, выполнение которых превращает женщину в заключенную и рабыню в собственном доме, в верхней женской комнате за зарешеченными окнами. Но как человек, взявшийся читать эту книгу за обещанные в описании и отзывах красочные и подробные описания культуры доиндустриального Китая, я восхищаюсь!

Spoiler:

Только гениальный писатель способен на то, что удалось Лизе Си, — вызвать к жизни не только своего героя, но и целый культурный слой, возродить отношения и чувства, часто нам непонятные.

Не всегда, далеко не всегда восторженные предисловия от издательства оказываются правдой, но в случае со «Снежным Цветком и заветным веером» мне ничего не остаётся, кроме как присоединиться к похвалам. Наткнувшись в один из дней на краткое упоминание когда-то существовавшего к Китае тайного женского письма нушу живущая в США уроженка Франции с китайскими корнями увлеклась и вскоре решила совершить путешествию в отдалённую провинцию Поднебесной. Результатом поездки стало посещение местного музея, множество взятых автором у живущих там семей и лично заставших последние дни ушедших в прошлое традиций старожилов интервью. Увиденное и услышанное в Китае, а также множество консультаций по возвращению в США дали писательнице возможность создать роман, который можно порекомендовать не только для увлекательного чтения, но и, чем чёрт не шутит, в качестве прикладного материала начавших изучение синологии, науки о Китае.

Вместе с автором не могу не воздать и переводчикам, благодаря которым «Снежный Цветок и заветный веер» погружает в жизнь, в традиции, продиктованные древнекитайским философом устои и нравы, какими жили китайские девочки, девушки и женщины вплоть до конца девятнадцатого — начала двадцатого веков, без обилия, требующих пояснения в сноске, китайских понятий, названий и определений. Их здесь буквально по пальцам пересчитать! В большинстве случаев слова, которые были бы нам непонятны, даются нам уже переведёнными. Благодаря этому мы может прочитать о Дне Печали и Тревоги или о празднике Ловли Прохладного Ветерка без обращения к сноске. Иногда, когда заковыристое китайское словечко всё же используется, автор сама объясняет его смысл сразу, как только оно возникает в тексте.

И поскольку книга с самого начала задумывалась романом о живших в те времена людях, а не публицистикой, мы погрузимся в эпоху через рассказ уважаемой по всей округе от деревни Тункоу почтенной вдовы Лилии. Дожив до восьмидесяти лет, она расскажет нам и своим ушедшим в вечность близким о своей жизни с Молочных Лет, когда она была ещё свободной, бегающей по окрестностям девочкой, до первой встречи со своей лаотун Снежным Цветком, с поездки на цветочном паланкине в дом мужа до зрелых лет риса-и-соли, а затем через десятки полных драматичных событий лет ко Времени Спокойного Сидения.

Вместе с Лилией мы узнаем об искусстве тайного женского письма нушу, тонкостях и порядке множества обрядов и церемоний стоящего в ряду официально признанных этносов Поднебесной народа Яо. Но прежде всего мы зарубим себе на носу необходимость повиноваться, повиноваться и снова повиноваться Отцу, Матери, Старшему Брату, Старшей Сестру, мужу, свекрови и многим другим. Потому что только так и никак иначе, в соответствии с наставлении Конфуция обученная шитью, домоводству и хорошим манерам девочка сможет сначала хотя бы выжить, а потом уже стать достойной женщиной, умножив своим трудом, кротостью и гибким умом состояние и уважение как к родной семье, так и к семье мужа. Если же девочка никак не может научиться терпеть боль, рассеяна или того хуже свободолюбива, её саму вместе с семьей не ждёт ничего, кроме позора и обнищания.

Что-то мы узнаем лишь в общих чертах, иное гораздо более подробно, драматично и красочно. В одном случае созданной силой воображения картиной вполне можно полюбоваться, в другом захочется лишь поморщиться или даже содрогнуться. Конечно, больше всего впечатлений остаётся от аккуратно вписанный в текст экскурса в историю бинтования ног ради превращения девичьих ступней в идеальные бутоны золотых лотосов. Особенно впечатляют страницы, чтение которых позволит представить и прочувствовать процесс от начала и до конца, будь он трагичным в силу заражения крови, или успешным.

Естественно, я человек своего времени и своей культуры, но вот смотрю на фотографии и не могу понять, как такое могло считаться красивым, да ещё и сексуально привлекательным?! Однако, месье, то есть, конечно, мандарины и императоры знали толк в извращениях…

Я знаю, что в вашем доме есть девочка с хорошим характером и обученная домоводству. Ты и я родились в один год и в один день. Не можем ли мы стать двумя половинками?

«Снежный Цветок и заветный веер» — это книга как о стране и её культуре, так и о совершенно особенной связи двух девочек, чьи восемь знаков сошлись несмотря на разный достаток их семей. Волей судьбы эти девочки стали двумя уточками-мандаринками, двумя половинками, двумя лаотун, союз которых важнее замужества и одновременно отдушина в жизни, где вековые традиции обязывают с раннего детства и до старости сидеть взаперти, быть неизменно покорной и работящей. Родных сестёр ждёт неизбежная разлука после рождения первого ребёнка, муж может предпочесть бесплодной или рожающей только девочек жене наложницу, но союз лаотун должен быть нерушимым и вечным.

Красиво звучит, но тот, кто пожил достаточно, знает, что нет в этом мире ничего вечного. И никакие восемь точно совпавших знаков не помогут, если в единое целое сошлись две противоположности — богатство и бедность. Пока шла светлая, несмотря на сотни жесточайших правил и мучительную боль сдавленных бинтами ног, пора детства и юности Лилия из семьи крестьянина и Снежный Цветок из семьи, в предках которой был придворный учёный, были буквально воплощением поверяющих друг другу все секреты, вышивающих и поющих вместе, учащихся у друг друга и верных несмотря ни на что лаотун. Всё как будто бы осталось прежним, но в тоже время изменилось навсегда, когда перед крестьянской дочерью открылась дорога к богатству и уважению, а правнучка почитаемого при дворе императора человека вынуждена была опуститься едва ли не в самый низ общества, в грязь, в позор, в грех, в боль и в одиночество.

Спойлеры? Вовсе нет! Развязка раскрывается самим автором с самого начала. Жившая в грязи уточка-мандаринка поднялась ввысь и ослеплённая полётом не увидела и не поняла ни одну из терзающих упавшую с высоты в нужду бед. Горько и обидно, но во все времена во всех странах при всех порядках и традициях сытый, особенно поднявшийся из грязи вряд ли поймёт голодного. И пусть американка китайского происхождения писала свой роман о женщинах и женских чувствах для женщин, но разве только сдружившихся ещё девчонками, а затем повзрослевших, одиноких и замужних дам разводит социальный статус, достаток, семья и диктующий нормы поведения круг общения?

И всё же книга не о взращённой переходом от бедности к богатству спеси, равнодушии и жестокости. И в былые, строгие и суровые времена, и сейчас бывшие самыми близкими, верными и нежными друзьями и подругами предают клятвы детства и юности, расстаются, разрывают все связи, превращаясь в злейших врагов, не успевая осознать своих ошибок и примириться прежде, чем случится неизбежное. Но порой краткая или даже долгая разлука становится всего лишь мнимым затишьем перед бурей встречи и раскаяния. И так одна половинка пройдёт от бедности через ослепляющее заблуждениями богатство, глупость и жестокость к истинной мудрости, когда другая, навеки с ней связанная от богатства через обнищание, клевету и следующие одна за другой трагедии к истинной любви в самом широком смысле этого слова.