Жертвуя пешкой / Pawn Sacrifice (2014) США, Канада

Режиссёр: Эдвард Цвиг

Сценарий: Стивен Найт, Стивен Дж. Ривел, Кристофер Уилкинсон

В ролях: Тоби Магуайр, Лив Шрайбер, Майкл Стулбарг, Питер Сарсгаард, Эдвард Зиновьев, Александр Горчков, Лили Рэйб и другие.

Сначала хочу сказать спасибо френду из Живого Журнала, который написал обзор на один шахматный фильм из 80х. Прочитав его пост, я и вспомнил о другом, ещё не просмотренном кино с премьеры которого прошло как раз четыре года.



И прежде, чем я начну, хочу сказать, что я не буду сравнивать действие на экране с происходившей в 1972 году реальностью. Я умею играть в шахматы и уважаю эту игру, но уровень мой исключительно домашний, дилетантский. Поэтому, если я и сажусь за доску, в моей голове не мелькает никакая защита Иванова, блиц Петрова, атака Смита и прочее подобное :) И из всего шахматного мира я знаю только самую верхушечку айсберга. А раз фильм вышел не вчера, думаю, за четыре-то года знающие люди написали достаточно обзоров и статей в том числе и о расхождениях сценария с событиями, которые вошли в анналы шахматной истории. Поэтому я буду говорить только о своём восприятии картины и ни о чем другом!

Spoiler:

Гений, шахматы, политика и… семидесятые!

Если отобрать у него фигурки, он продолжает играть в голове.

Смотрели когда-нибудь кино о людях, гениальность которых сводила их с ума? Если хотя бы разок-другой ходили в кинотеатр на подобный фильм или устраивали просмотр дома, значит, вы уже можете представить кое-что из выданного на камеру Тоби Магуайером в образе знаменитого и скандального шахматиста Бобби Фишера.

Фанатичное сосредоточение вместе с проносимой через года и десятилетия зацикленностью на призвании. Болезненная раздражительность и истеричность даже по самым ничтожнейшим причинам. В одной сцене взгляд вытаращенных глаз бегает из стороны в сторону по всему, что есть вокруг, ни на чём не задерживаясь.



А уже через минуту от былого хаоса не остаётся и следа, потому что всё внимание гения сошлось на одной точке и ничто, кроме разве что ядерной войны не разорвёт этой связи! Потому что гению во что бы то ни стало нужно сосредоточиться, удержать в голове тысячи, миллионы и миллиарды возможных комбинаций! Целая вселенная, бездна, которую во что бы то ни стало должен уместить в своей голове один-единственный человек. Человек, чью жизнь с детства и до седых волос, к лучшему или к худшему, всё-таки смогли показать в стандартном, то есть без малого двухчасовом формате.

Эта игра – это кроличья нора. После первых четырех ходов открывается больше трёхсот миллиардов комбинаций, партий в сорок ходов больше, чем звёзд в галактике. Это может свести вас с ума

Итак, кто же он, этот Бобби (Роберт Джеймс) Фишер? Один из самых выдающихся игроков в шахматы в новейшей истории? Нет, такими словами его характеризовать нельзя. Фишер никогда не играл в шахматы, потому что он ими жил! Шахматы были центром его вселенной. Разлинованная на шестьдесят четыре квадрата доска с расставленными на ней фигурами подчиняла себе каждый его день и час, кроме редких минут отдыха или затворничества. Всё и всегда ради партии и победы, а затем ещё одной партии и ещё одного триумфа! После чего повтор всего, что было, только уже не на доске, а в голове. После чего воображение возвращает всё на исходные позиции, чтобы дать начало новой партии, в которой память и разум одержимого гения из Бостона будут противостоять сами себе.

Смотрели когда-нибудь «Игры разума» или «Авиатор» с «Одержимостью»? Понравилось? Может быть, вы даже восхитились переданной через экран смесью безумия и гениальности? Если да, ставьте «Жертвуя пешкой» в очередь на просмотр и не затягивайте! В противном случае, и от этого текста, и тем более от самого фильма вы не получите ничего, кроме разочарования в смеси с органической неприязнью.

Третья мировая на шахматной доске.

Невозможно смотреть «Жертвуя пешкой» и не вспоминать о Холодной войне со всей типичной для того времени паранойей. Собрав вместе кадры хроники тех лет, отрывки архивных телепередач, стилизованные под архивные сцены интервью и взаимные подозрения всех ко всем, Цвиг сделал то, что должен был сделать, добавив напряжения в фильм, который и без этого ощущался в том числе, как психологический триллер!

Шахматная доска в таком свете вырастает до размеров планеты. И пока шахматисты — любители и профессионалы - передвигают по строго прописанным правилам фигуры и жертвуют деревянными или пластмассовыми пешками, сильные мира сего играют свою игру, жертвуя словно пешками обывателями, артистами, спортсменами и политиками, сотнями и тысячами, проливая реки крови и наживая состояния, без оглядки на какие-либо правила.

США пытается доказать своё превосходство Советскому Союзу, СССР пытается доказать своё превосходство штатам, а Фишер тем временем буквально фонтанирует капризами, выдвигая как более или менее разумные, так и совершенно безумные требования и ультиматумы. Зачем ему всё это? Ради чего он создаёт себе образ гениального скандалиста? Удовлетворение раздувшегося самомнения? Похоже на то. В конце концов, Фишер сам в одном из интервью открытым текстом сказал на камеру, что испытывает наивысшее удовольствие, когда его игра ломает эго противника! Никто его за язык не тянул. Сам во всём признался! Хотя чего ещё можно было от него ожидать? Американец, с удовольствием защищающий честь капиталистического мира, да ещё и еврей!



Правда, если посмотреть сначала на Фишера, а затем на Спасского, кажется, что на самом деле это персонаж Магуайра прибыл из СССР, а Шрайбер как раз воплощает западные ценности. Может быть мне только так показалось, но во время просмотра я не мог отделаться от ощущения, что образ Питера Паркера, который сменил профессию, смотрится каким-то бедным родственником рядом с отутюженным, респектабельным, невозмутимым, успешным в финансовом плане и привыкшим к славе янки в чёрном лимузине с прислугой и тёмными очками на лице. С одной стороны спасибо режиссёру и боссам студии за то, что не превратили десятого чемпиона мира по шахматам из Страны Советов в ходячее посмешище, переставляющее фигурки на доске в перерывах между декламацией коммунистических лозунгов голосом запойного деревенского дурачка, с другой стороны… Хорошая такая шпилечка вышла с перестановкой слагаемых.

Так что с Фишером, может быть, он просто трус? Самолюбивый вундеркинд вырос, стал взрослым человеком, вышел на международный уровень и вот тут уже испугался! Если уж он ненавидит себя и весь мир, когда партия заканчивается в ничью, что будет, если Спасский не дрогнет? Что, если этот проклятый русский, коммунист вовремя увидит, поймёт все его планы, тактику и стратегию? Позорное поражение вместо триумфа! И всё это под прицелом десятков камер, транслирующих игру для миллионов зрителей! Или Фишер боится не поражения, а победы? Потому что, если он сломает Спасского, тогда во всём мире не останется человека, игра с которым не будет пустой тратой времени и скукой смертной. Если Спасский потерпит поражение, впереди не будет ничего, кроме пустоты! Какой ещё кошмар может быть страшнее для гения, разум постоянно требует движения со всё более и более сложными испытаниями?

Похоже на правду или стоит обратить внимание на другую сторону медали? Сам Фишер, например, не раз и не два за фильм говорит и кричит о том, что упирается и требует большего, чем ему предлагают, чтобы власть и общество прониклись уважением к его персоне и особенно к шахматам, как к виду спорта. Жалкие оправдания или вот теперь-то, наконец, всё встаёт на свои места? Вместо алчного эгоиста возникает выдающийся популяризатор шахмат, перегибающий палку в пиаре из-за прогрессирующей паранойи.

При этом паранойя Фишера настолько мощная, что, в конце концов, ей поддаётся даже воплощённый Ливом Шрайбером Борис Спасский. Сначала американский, а затем и советский шахматист не могут продолжать игру из-за звуков, на которые никто другой не обратил бы внимания. Сущая безделица, едва различимый для всех прочих шелест, чьё-то слишком тяжелое для чуткого уха дыхание, скрип карандаша по бумаге, ерзающий на стуле человек разрушает концентрацию, вынуждает встать из-за стола, попросить, потребовать и даже возмутиться работой организаторов матча!



Дальше, к сожалению, больше! Потому что любой мало-мальски странный звук, порождённая напряжённым до предела разумом галлюцинация и даже полнейшая тишина рождает уже не претензии к команде поддержки, а подозрения в слежке всегда и везде. Куда спецслужбы могут спрятать жучок? В телефонную трубку? В люстру или настольную лампу? В кресло? Кажется, уж кто-кто, но профессионалы должны сделать над собой усилие, выкинуть из головы лишние мысли и погрузиться в игру. Только это легко сказать, но почти невозможно сделать. И не просто сделать, но так, чтобы провести партию за партию на достойном уровне и, в конце концов, не посрамить ни себя, ни страну!

Да-да, я догадываюсь, что именно эта часть фильма вместе с представленными в кадре, раскритикованными многими заслуженными шахматистами позициями на досках — это одна из самых больших проблем в плане соответствия тому, что было на самом деле. Естественно, здесь чистой воды Голливуд. Это нужно осознать и быть к тому готовым. Если же вас это не пугает и не отвращает, а наоборот привлекает и доставляет удовольствие, тогда впечатления от работы Цвига, Магуайра, Шрайбера и Ко могут быть просто потрясающими!



Напоследок я не могу не сказать, что после просмотра фильма мне захотелось тряхнуть стариной и сыграть хотя бы пару-тройку партий в шахматы. И нет, дело не ограничилось пустой хотелкой! Тащить кого-то за доску или играть против самого себя я не хотел. Поэтому быстренько скачал шахматную программу, свежую, но с самыми обыкновенными, а не стилизованными под фэнтезийных существ фигурами и безо всякого 3D. Специально искал такую, чтоб всё было серьёзно и по-взрослому. И вы, наверное, уже поняли, что я желаю вам также успешно заразиться хотя бы на денёк-другой, а там уж как пойдёт. Почему бы и нет, а?

Ди Би Си Пьер, «Вернон Господи Литтл» (2003)

Буквально несколько месяцев назад я начал читать эту книгу и через несколько десятков страниц бросил. Сейчас взялся снова и опять чуть было не отложил до лучших времен. Потом, скрипнув душой, я всё-таки решил потерпеть ещё немного, чтобы уж точно, раз и навсегда решить идти до конца или вовсе удалить файл из памяти ридера. И раз уж я пишу, значит, всё-таки дочитал, но… Что ж с этим лауреатом Букеровской премии не так?

Spoiler:

В сухом остатке завязка происходящих на страницах книги событий драматичная и интригующая. Давайте включим воображение и представим… Наши дни, США, штат Техас, городок Мученио. Да-да, именно Мученио! Когда-то здесь вовсю добывали нефть, все были при деле и никто не бедствовал, но время шло, запасы «чёрного золота» истощались, а местные, соответственно, беднели, да мрачнели. И вот в один из дней паренёк по имени Хесус Наварро устроил расстрел своих одноклассников. Местная полиция попыталась было понять откуда у этого безумия корни растут, но, в конце концов, не осталось у служителей закона никаких других ниточек, кроме его лучшего друга и одноклассника Вернона Грегори Литтла.

Кому как не лучшему другу знать или хотя бы догадываться о причинах, по которым бывший, как будто немного не от мира сего тинейджер индейских кровей устроил бойню, а затем, прямо на месте покончил с собой? Что он вообще видел и слышал в тот день? Возможно, он был сообщником безумного самоубийцы, а потом просто ловко вывернулся, чтобы остаться в живых? Или под маской обыкновенного с виду подростка скрывается извращенный манипулятор, который довёл друга до невменяемого состояния, толкнул к последней черте, насладился кровью, а сам остался словно бы и ни при чём?

Жутковато? Так и есть, но не в том смысле, о котором вы наверняка подумали. Никакого хоть сколь-нибудь классического детектива с леденящей душу психологической драмой здесь нет! Вернее, психологическая драма всё-таки есть, но весьма своеобразная. А иначе и быть не могло, потому что все события и переживания в книге подаются от первого лица того самого, попавшего, как кур во щи, Вернона Литтла.

Сколько уже написано книг и снято фильмов о том, как подростки изнывают в запрятанных в глуши маленьких городках, день за днём смакуя дерзкую мечту о побеге в приглянувшийся мегаполис или просто куда-нибудь лишь бы подальше? «Вернон Господи Литтл» как раз об этом. Снова. При этом сразу могу сказать, что примерно на экваторе романа мечта всё-таки станет явью, прокатив читателя аж до солнечной Мексики. Только Ди Би Си Пьер затевал свой рассказ вовсе не ради полной приключений road-story с последующим разворотом к поучительному финалу. Нет, по большому счёту почти удавшийся побег служит лишь мостиком между первой и второй половинками повествования.

Кто читал или смотрел истории об изнывающих в провинции подростках, тот знает, что проблемы уже не детей, но ещё не взрослых не кончались характерным для глубинки вялым течением жизни. Тоска и всевозможные проклятия рождались, потому что горячей молодости было невыносимо изо дня в день видеть, слышать и подчинять свою жизнь родителям, соседям, учителям и прочим, от которых надо срочно и любой ценой бежать на край света, где всё будет по другому, то есть прекрасно и вообще зашибись!

Такое ощущение, что взрослыми мы успели стать много раньше, чем стали детьми: то есть еще до того, как превратились в нынешнее х** знает что.

Вспомнили? Наверняка сейчас кто-то снисходительно улыбнулся, а другие наоборот поморщились. Так вот, если у одних авторов мальчишки и девчонки, в конце концов, раскаивались, возвращаясь к родным более терпеливыми, чуткими и ответственными, австралийский писатель решил использовать критический взгляд подростка, чтобы отхлестать западное и в особенности американское общество по щекам, обнажив всевозможные пороки человека и толпы.

В переводе на обычный человеческий язык это значит, что «Вернон Господи Литтл» — это злая сатира на нерадивых мамаш с их подружками, которым плевать на всех, кроме себя. Вслед за ними свою порцию звонких оплеух получают люди обоих полов и всех возрастов, которых хлебом не корми, дай только поиздеваться над чьей-то слабостью и инаковостью, а потом сразу же, обо всём забыть ради удобства и личного комфорта. И, если после очередных насмешек происходит трагедия, то и в этом нет ничего особенного! Ведь всего-то и нужно изобразить скорбь и единение плечом к плечу с пострадавшими и их родными, а потом хорошо провести время на благотворительных мероприятиях.

Достаётся на страницах романа и системе образования, которая учит оторванной от реальности чепухе, вместо того, чтобы вкладывать в головы молодого поколения более практичные знания. Огребает от австралийского прозаика и так называемая четвертая власть, то есть масс-медиа, потому что для руководства и репортёров телевизионных и радиоканалов что радостные, что трагические события — это просто-напросто средство получить популярность и растущий с каждый днём счёт в банке. И, наконец, тот же камень летит в огород великого множества ловкачей, готовых воспользоваться любой возможностью, с самым уверенным видом сказать и сделать что угодно лишь бы прыгнуть из грязи в князи. Нужно оставить с носом и сломать об колено жизнь наивных дурачков и прочих бедолаг, неспособных по каким-то причинам дать отпор? Да легко и запросто! Как два пальца об асфальт! Всё во имя восхождения к сияющим вершинам славы и великого счастья сорить деньгами!

Социальная драма сцепляется в единое целое со своеобразной психологической драмой и, в конце концов, рождает самый настоящий вихрь событий, недвусмысленно отсылающих к процессу Симпсона. Живущие на пространстве бывшего СНГ сейчас вполне могут пожать плечами, а вот для американцев проходившее с июня 1994 по октябрь 1995 года судебное разбирательство было знаковым, потому что транслировалось в прямом эфире и по сути превратилось в реалити-шоу. Американский народ хотел видеть, американский народ хотел знать! А ещё, как и в стародавние времена, народ хотел хлеба и зрелищ!

Вот как раз последнее австралийский писатель и развивает. В результате чего перед нами, пусть и в форме гротескной сатиры разворачивается разбирательство, в котором поиск и рассмотрение доказательств вины или наоборот невинности обвиняемого не имеют вообще никакого значения. Какие ещё доказательства, если и ежу ясно, что зритель сел перед экраном исключительно ради харизмы и красноречия участников драматичного действа? Подсудимому тоже, кстати, не мешало бы проявить себя. Можно, например, слезу пустить или лечь в койку, свернуться напряжённым калачиком, а затем с отчаянием уставиться прямо в направленный в лицо объектив. Быть может, зрительское голосование и сжалится над горькой судьбой?

Вот здесь я мог бы и закруглиться, но к лучшему и к худшему я должен предупредить о том, что может вызвать как живой интерес, так и принципиальное отторжение.

Матершина. Какие у вас с нецензурной бранью? Имею в виду, в литературе? Это важно, потому что мата в книге много! Так-то Вернон Грегори Литтл не худший, я бы даже сказал, далеко не худший подросток, но ругается он много как в мыслях, так и вслух. И в арсенале его помимо простенького посылания на х*** и к такой-то матери имеются множество словечек покрепче, которые он (а вместе с ним и переводчик) в придачу ко всему ещё и комбинирует! И, естественно, в книге никаких цензурных звёздочек нет. Особенного много этого дела в начале книги и в финале. Так что держитесь и крепитесь. И да, это одна из причин, по которым я одолел роман только со второй попытки.

Казалось бы, если Пьер Ди Би Си задумал историю, в основе которой больная для современных США тема массовых расстрелов одних школьников другими, можно рассчитывать на деликатную подачу. Но стоит только открыть книгу, как тут же понимаешь насколько ты обломился, потому что автор видит с другого угла и толкует сразу о многом.

Говорящие имена, фамилии и названия. Городок Мученио, шериф Покорней, психиатр Дуррикс. Тут даже добавлять ничего не надо, потому что и так всё понятно. Как по мне, если автор хочет, чтобы имена, фамилии и названия в его книге говорили сами за себя, лучше не подавать смысл в лоб, а испытать читателя на эрудицию или мотивировать к знакомству со словарями, энциклопедиями и поиску в Google с Яndex. Потому что все дожившие до наших дней имена и в самом деле кое-что значат, на старославянском, греческом и прочих языках. Но это в какой-нибудь другой, не в этой книжке.

Бодипозитив. О матюках мы уже поговорили, а теперь обратим внимание на персонажей, которым нужен добротный стол и добротный стул. Их здесь не то что бы много, но уж поверьте, достаточно. Помнится, борьба с лишним весом — это одна из самых насущных и злободневных американских проблем? Вот Ди Би Си Пьер и сговорился с парнишкой по имени Вернон, чтобы показать их крупным планом и не с лучшей стороны. Оно, конечно, невежливо, но раз уж наш юный возмутитель спокойствия то и дело выражается нехорошими словами и покуривает травку, с чего ему страдать толерантностью? Правильно чувак мыслит или за такое затрещины надо давать, пока в голове не просветлеет? Ответ на этот вопрос даст вам ещё одну причину поскорее прочитать этот роман или наоборот записать его в личный чёрный список.

Вот я сначала сказал о книге в общих чертах, а потом ещё и добавил о том, отчего один пожмёт плечами, другой улыбнётся, третий сплюнет. На самом же деле, открыв «Вернон Господи Литтл», вы не увидите на его страницах ничего лишнего. Здесь всё на своих местах и точно такое, каким и должно быть! Потому что и школьная трагедия, и переживания со злоключениями неприкаянного подростка существуют исключительно и только затем, чтобы нарисовать перед читателем злой шарж на житие-бытие под гордым звёздно-полосатым флагом.

Сомневаюсь, что, дочитав до этой строчки, вы остались равнодушны. Скорее всего, вам либо уже хочется поскорее купить или на худой конец скачать эту книгу, потому что в ней как раз то, что вы любите, либо вы узнали достаточно, чтобы никогда и ни за что не пополнить ею свою библиотеку! И хоть в моей позиции отторжения смешивается с симпатией, я совру, если скажу, что не понимаю последних. И вот теперь, действительно, замолкаю :)

Виктор Джин, «Из декабря в Антарктику» (2018)

Вы раздавлены и сломлены судьбой, проживаете день за днём и не можете найти покоя в железобетонной хватке мегаполиса? Кажется, книга, от обложки которой веет морозцем, как раз для вас! Потому что именно на её страницах вы найдёте историю уникального личного опыта, пережившего личный кризис автора, чей язык напомнил мне творчество французского писателя Жан Мари Гюстава Леклезио.

И поскольку я частенько рассказываю почему взялся читать именно эту книгу, а не какую-нибудь другую, скажу, что скачал, открыл и дошёл до последней страницы «Из декабря в Антарктику» как по своему желанию, так и по предложению, бесплатно поделившегося fb2 файлом, автора. За что, конечно, моя ему благодарность!

Spoiler:

Главным образом первый и пока что последний роман Виктора Джина привлёк меня темой путешествия. Только двинулось авторское альтер-эго в путь из Санкт-Петербурга по миру вовсе не ради достижения какой-то конкретной точки планеты или очередного доказательства человеческих сил преодолением жестоких стихий. Так к чему стремимся, во что всматриваемся и во что вслушиваемся? В себя и в мир вокруг! Вот так просто и в тоже время почти непостижимо. И вот здесь, с вашего разрешения, я расскажу сначала о сплетённой из ярких и отчётливых, туманных, едва различимых и всё время ускользающих образов оболочки, а затем уже о застывшей где-то на грани между вымыслом и автобиографической реальностью сердцевине романа.

Я неспроста упомянул в первых строчках отзыва прозу Жан Мари Леклезио, потому что первые ощущения от чтения «Из декабря в Антарктику» были очень похожи на то, что я чувствовал, когда открыл для себя роман «Онича». Пятая из переведённых на русский язык книг пера избранного в 1994 году величайшим из ныне живущих французских авторов погружала читателя в мир мальчика Финтана и в его путешествие на пароходе из Франции в Африку, а затем и причудливые хитросплетения его жизни вместе с матерью и отцом на Чёрном континенте.

Поначалу во мне росло желание бросить книгу французского прозаика, потому что душа требовала активного сюжета, а развитие событий и образный язык Леклезио были нарочито ме-едлен-ными и тя-ягу-учими. Я пересилил себя, чтобы прочитать ещё немножко и потом уже решить продолжать перелистывать страницы или оно того не стоит. В итоге, Леклезио стал одним из моих любимых писателей именно за счёт своего стиля, неповторимого сочетания авторских описаний и темпа, который словно бы испытывает терпение на прочность, чтобы потом завладеть читателем без остатка!

С дебютом Виктора Джина у меня вышло примерно тоже самое. Так уж получилось, что перед этим я читал книгу с немного более активным и напряжённым сюжетом. Поэтому с несколькими десятками первых страниц пришлось потрудиться, чтобы переключить себя в состояние близкое к медитативному. Но дело не в этом. В основном описания яркие, сочные, буквально обволакивающие и увлекающие за собой. Читаешь и невольно оказываешься в джунглях, задыхаешься от горячего, полного влаги воздуха, чувствуешь как тропический лес хлещет тебя своими руками из ветвей и листьев, ощущаешь голыми подошвами ног каждый камушек, песчинку, корешок, укус муравья и чью-то кость.

А вот мы уже не продираемся сквозь дикую чащу, а погружаемся в собственное подсознание, отрешаемся от мира, чтобы попытаться найти и справиться с воплощёнными в невиданных образах страхами и слабостями. Возвращаемся в реальность, на раскалённый жарким солнцем городок в Южной Америке. Дневное светило печёт изо всех сил. Падающие с неба лучи становятся почти что материальными, приказывая всему живому замереть на месте и не двигаться. И всё живое, действительно, становится недвижно, но в тоже время, если присмотреться, каждый новый миг огромный и непостижимый мир становится немножечко другим. И всё всегда к лучшему, потому что таков закон.

Авторский текст в моём пересказе, конечно исказился, но должен же я был привлечь внимание, заинтриговать и, возможно, соблазнить тем, с чего сам получил удовольствие? Так в чём проблема? В том, что несколько авторских метафор показались мне… странными. Они не были плохими и в них не было ничего неприятного. Просто, когда я в очередной раз сталкивался с превращением видимого в невидимый образ, мне невольно вспоминалось выражение о том, что каждый смотрит на мир через свою, уникальную призму.

Посмотрев через страницы во многом автобиографичной книги, в ту самую призму, через которую видит свою жизнь автор, читатель словно бы пройдёт тест на родство душ и близость переживаний от счастья и от бед. И так уж вышло, что полностью стыковаться с ищущим себя путешественником у меня не получается. Правда, по сравнению с основной массой впечатлений это сущая мелочь. И, если кто-то прочтёт книгу, не почувствовав подобного, метафоры «Из декабря в Антарктику» станут сплошным восторгом!

Разобравшись с наполнением истории переходим к её стержню, к самой сути, с которой всё здорово и понятно, но одновременно и сложно. Зачем люди пускаются в путешествие? Множество людей проходят, проезжают и проплывают сотни и тысячи километров по необоримому и сладостному зову души, а также по воле неистребимого любопытства, спешащего вызнать всё о том, что откроется перед странником в неизведанном краю. Другие покидают родные места, потому что им попросту невыносимо там оставаться после какой-то трагедии или болезненной, личной потери.

Вот и путешественник из книги Виктора Джина отправился из угрюмого, заснеженного Санкт-Петербурга в пылающую жаром пустынь Африку, а затем и Южную Америку, на пляжах которых охваченная общим восторгом ожидания толпа встречает Новый Год в ярких платьях и футболках, а то и вовсе в бикини и трусах. Из декабря с пронизывающим до костей изнутри и снаружи морозом, переживший тяжелый развод и потерявший бизнес пустился в путь, чтобы справиться с болью одиночества, как-то одолеть воплотившихся в невиданных чудищ страхи, разобраться в себе, найти потерянного себя и свой путь. Увидеть, услышать, почувствовать мир, чтобы создать нового себя и начать новую жизнь!

Ух, сколько отражений этой темы было, есть и будет в кино и литературе! И многие авторы шли тем же путём, что и Виктор Джин, направляя своих персонажей к исцелению и воспитанию воли в русле так называемой философии New Age.

Да-да, автор не заявляет об этом прямо и его альтер-эго по сути собирает мозаику своего мировоззрения по кусочкам, но то, чему он учится в своём путешествии, как воспринимает мир, самого себя, свои желания, слабости, душевные раны и окружающих, в точности ложится на основные принципы, основы и направляющие истины так называемой религии «нового века».

Прислушайся к себе. Почувствуй каждую свою мышцу, каждый нерв и каждую клеточку. Ощути свою душу и познай её, чтобы встретиться с болью и... поблагодарить её. Потому что боль не враг, а учитель. Отрешись от мира, от всего, что видишь, слышишь, обоняешь и ощущаешь. Вырвись из клетки собственного разума и цивилизованной суеты. Потому что только так ты познаешь мироздание, всё живое и неживое по новому. Присмотрись хорошенько и осознай всю зыбкость грани между реальностью и воображением. Научись жить здесь и сейчас, наслаждайся моментом, чтобы не упустить ничего!

С частью авторских мыслей я согласен полностью, в остальном наши пути-дорожки расходятся. Вот, скажем, часть историй о том, как кто-то, терзаемый тоской и болью, по своему желанию, по воле случая или в силу непреодолимых обстоятельств отправился в путь, ведут к встрече с кем-то, кого терзает куда большая боль от куда более ужасной беды. Осознание чужой боли возвышает персонажа над собой, позволяя открыть новый смысл жизни и посвятить себя новому счастью.

И вот здесь я должен сказать, что вообще-то терпеть не могу ситуации, когда кто-то пережил нечто болезненное, сломался, днём не живёт, ночей не спит, хватается за голову, часами смотрит в окно, тихо плачет или наоборот, рвёт и мечет, потрясая кулаки в небеса, а рядом стоят люди, кривят губы, да укоризненно, а то и возмущённо качают головой. Такое происходит сплошь и рядом, потому что немногие понимают, что у каждого свой предел на излом и своя ахиллесова пята, не такая, как у другого.

И всё же моё субъективное не может успокоиться после описания маленького кусочка африканского маршрута, где сказано о том, что львиная доля всей работы на Чёрном континенте лежит на женщинах и детях. Автор и сам замечает торчащие из-под их кожи рёбра. А в одном из диалогов открывается интересная разница между мечтами тех, кто постоянно недоедает, но всё равно каждый день набивает мозоли, проливая по семь потов, и желанием человека, мало-помалу расправляющего плечи в новой жизни.

Отдохнуть хотя бы одну лишнюю минуточку, выспаться хорошенько, чтобы тело хоть как-нибудь восстановилось после всех трудов? Или летать по миру вольной птицею, не ведая границ? Очень и очень интересное противопоставление, из которого не следует ничего, кроме ни к чему не обязывающей влюблённости, перетекающей в ночь страсти. День сменяет собой ночь и вскоре происходит трагедия, знаменующая собой конец одного и начало другого этапа пути. Что не так? Просто сам удар злодейки-судьбы жизненный, а бывшие до этого события без сомнения насыщены эмоциями, чувственностью и страстью, но в плане переосмысления жизни получается как-то некрасиво.

Другая проблема в том, что с одной стороны книга вышла по-настоящему духоподъёмной, но словно бы незавершенной... И нет, дело вовсе не в открытой концовке. Всё-таки человек отправляется из места, где ему невыносимо, в неведомое куда-нибудь не только затем, чтобы залечить невидимые раны, успокоить мысли, увидеть мир в новых красках и вздохнуть, наконец, полной грудью. Нет, подобного рода психотерапевтические сюжеты призваны ещё и мотивировать человека на разбор оставшихся в прошлом ошибок, а затем определиться с тем, во имя чего или ради кого жить дальше.

И либо я что-то пропустил, не увидел и не прочувствовал, либо вот этого-то у Виктора Джина и нет. В одном-единственном диалоге проходной персонаж, запойный алкоголик Вася по прозвищу «Повар» одной-единственной репликой едва не сподвиг, ещё не ставшего путешественником, несчастного задуматься о возможных ошибках в прошлом. Может быть, сам того не ведая, он, пусть и отчасти, сотворил свою беду? Ну! Развиваем тему! Нет. Просто движемся дальше.

А куда? Ведь по ощущениям странствие по горам и долам, через пыль пустынь и лесные чащи, сквозь жару и холод как было, так и осталось средством, а не самоцелью. Разве что, ближе к концу читателю дают понять, что нашему герою вроде как суждено встретиться с женщиной, с которой у него уже случилась близость в пути. Госпожа судьба создаёт новый союз взамен утерянного? Мужчина и женщина, жаждущие уже не эйфории влюблённости, а любви, сойдутся, чтобы не расставаться никогда? Может быть, только с моего угла зрения всё слишком неопределённо. Хотя обычно я не против и очень даже за, если в финале вместо точки возникает многоточие.

Впрочем, это так в моём сложном восприятии. Потому что одна часть меня без сомнений улетает в высоты воображения, а другая требует чётких ответов о том, кто, где, куда, зачем и почему? А вот для тех, кто не будет заморачиваться подобными вопросами и даст волю чувствам, книга Виктора Джина может стать буквально открытием и бальзамом на душу!

Изабель Отисье, «И вдруг никого не стало» (2015)

Двое влюблённых и необитаемый остров. Выживание под аккомпанемент напряжённой драмы, медленно, но верно перетекающей в мелодраму со счастливым концом. Знаете, наверное, такие истории? Что-то вроде любовного романа «На острове» Трейси Гарвис-Грейвс или комедийной приключенческой мелодрамы «Шесть дней, семь ночей» С Харрисоном Фордом и Энн Хеч.

Конечно, двоим оторванным от цивилизации придётся исхитряться, чтобы добыть огонь, найти хоть что-нибудь для пропитания, сооружать жилище, всячески препираясь при этом меж собой, обзывая друг другая нехорошими словами, потому что нервы на пределе. Они будут ссориться, возможно, возненавидят друг друга на пару минут, часов или дней, но потом всенепременно станут счастливой парой до гробовой доски. Представили? Улыбнулись? А теперь ра-азворачиваем эту милую историю на 180 градусов!

Spoiler:

Молодая женщина и молодой мужчина из Франции — Луиза и Людовик — буквально воплотила собой известное выражение о том, что противоположности сходятся. Худенькая, коренастая брюнетка, младшая дочь, годами бывшая в тени старших братьев и обласканный любовью родителей единственный сын своих родителей, высокий мускулистый блондин с голубыми глазами! Они нашли друг друга в экстриме, потому что оба хотели вырваться из душной суеты Парижа. Вскоре родилась идея путешествия вдвоём на яхте. Естественно, они сомневались, но, в конце концов, отдали швартовы и поплыли навстречу счастью! И они, действительно, были счастливы ровно до тех пор, пока в один из дней из-за глупости не оказались запертыми на заповедном, необитаемом острове близ берегов Патагонии.

Скалы и песок, холод и лёд, пингвины с морскими котиками, да заброшенная китобойная база, где когда-то несколько десятков мужиков разделывали и перерабатывали туши убитых гигантов, толкая их вид на грань вымирания. Стоит только вчитаться в авторские описания природы, как тут же становится понятно, что для наслаждения милой, вдохновляющей, оптимистичной и полной любви историей надо найти какую-нибудь другую книжку.

Отчего же такая несправедливость? В том числе оттого, что, если не всё, то многое из описанного Изабель Отисье испытала в своё время на себе. Участвовавшая когда-то в кругосветной регате, покорявшая океан в одиночку и в команде, выжившая в нескольких кораблекрушениях, ставшая президентом французского отделения Всемирного Фонда дикой природы и кавалером ордена Почётного легиона, оставила парусный спорт, чтобы посвятить себя писательству.

К этому времени, самостоятельно и в соавторстве она выпустила уже девять книг и в том числе маленький, но драматичный и напряжённый роман о столкновении современного, привыкшего к комфорту человека с дикой природой, а также о последствиях, доводящих до края бездны и душу, и тело.

Какие там животные замечены на нашем острове? Пингвины и морские котики? Отлично! Те самые пингвины и морские котики из документальных фильмов о природе Южного полюса и близких к нему широт! Хотя зачем нам экран? Может быть, кто-то из читающих эти строки видел тех и других вживую, в зоопарке или в цирке? Вспомнили как дело было? Улыбнулись? А теперь вернёмся на остров, осторожно подберёмся к одной из стай и посмотрим на них. Эх, жаль фотоаппарата нет! Сейчас бы нащёлкать снимков себе на память и друзьям на зависть! А теперь выберем какого-нибудь одного пингвина и…

Убейте его. Избейте увесистой палкой! Изрежьте ножом! Ахнули? Ужаснулись? Возмутились? А ведь тушу ещё освежевать нужно, потом как-то сохранить добычу и приготовить, чтобы желудку привычнее было, но это уже опустим. Давайте уйдём отсюда на день, другой, третий, но только так, чтобы ни единой крошки и маковой росинки в рот не брать! Ждём и терпим до тех пор, пока усвоенный с молоком матери гуманизм не отступит под натиском тоски, одиночества, холода, голода и страха, рождённого древним, как сама жизнь, инстинктом самосохранения. Дотерпев до той поры, когда уже не будет мочи, вернемся к той самой стае и посмотрим на них совсем другими глазами.

Нет, человек не для того тысячелетиями развивал науку и культуру, чтобы, оказавшись отрезанным от общества, становиться дикарём. У нас есть разум и сила воли, а, значит, мы сможем выбраться даже с самого затерянного из необитаемых островов! Тем более мы должны и даже обязаны взять себя в руки и действовать, если на берегу лежит старый вельбот, которому достаточно восстановить проломленный стихией борт, чтобы воспользоваться возможностью вернуться домой.

Угрюмый остров дал Луизе и Людовику какое-никакое, но судно вместе с инструментами и древесиной с заброшенной базы китобоев. У влюблённых было всё, кроме необходимых навыков. Конечно, они имели общее представление о том, что, да как нужно делать, но на этом-то их знания и заканчивались. С другой стороны, если уж надо, почему бы не попытаться научиться новому? В конце концов, не у всех и не всегда были учителя! И порой человеку приходиться осваивать какую-то науку или ремесло самостоятельно, совершая в процессе кучу ошибок. Потому что ошибки — это в принципе нормально! И, если подойти к делу с умом и здоровым упорством, со временем всё равно произойдёт превращение пусть не в мастера, но в того, кто может!

А что, если при всём замешанном на желании выжить упорстве, ничего не получится? Кожа покроется мозолями и ссадинами, прольётся кровь, заболят суставы, заноют мышцы, уйма хорошей и не очень древесины станет ни на что не пригодным мусором, а результат… Результат выйдет таким, что одного взгляда будет достаточно, чтобы распрощаться с мыслью о спасении, о возвращении домой, в тепло, в безопасность. в уют, к родным! Да что ж такое! Почему мир так жесток?!

Никто ведь не может уметь всего. Это нормально! Поэтому во все века кто-то становился мастером своего дела, а другие в случае нужды платили ему за работу, время и материал. Вот только конец двадцатого и начало двадцать первого века стало настоящей эпохой великого множества сервисов всевозможных услуг. Мы занимаемся только собой, семьёй и работой, за которую получаем деньги, а со всем остальным обращаемся лично, по телефону или онлайн к специалистам. Да и самих себя вместе с семьёй по одной, другой, третьей причине поручаем в руки профессионалов. И всё вроде бы правильно. Так должно быть, но именно так, привыкнув к комфорту, мы теряем знания, без которых в чрезвычайной ситуации становимся беспомощными. Оказавшись лицом к лицу с бедой, цивилизованный человек пробует рыпнуться разок-другой, а потом сдаётся, проклиная на чём свет стоит злодейку по имени судьба.

Но довольно уже о выживании! В конце концов, мадам Отисье писала не фантазию на тему передач Беара Гриллса с канала «Discovery». Нет, «И вдруг никого не стало» — это роман о жестоком испытании, выпавшем на долю влюблённой в друг друга и в огромный мир пары, об их отношениях. Потому что те, кого свела настоящая любовь, безо всяких свадебных церемоний должны выдержать всё и быть вместе в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии.

А вот, если любовь только казалась настоящей, тогда не сразу, но рано или поздно чувства, бывшие как будто нерушимыми, пойдут трещинами. Мельчайшие слабости и ошибки вызовут сначала неприязнь, а затем и ненависть. После первого приступа ненависть, конечно, отступит, но затем вернётся, чтобы на пару с обострённым экстремальными условиями инстинктом выживания восстановить тех, кто любил, против друг друга.

Если бы мадам Отисье была мужчиной, дело, возможно, приняло бы кровавый оборот. Но и без этого вместо подвига взаимовыручки и самоотверженности читатель получает куда более простой, в общем-то естественный и даже в каком-то смысле логичный, но жестокий и аморальный поворот.

И вот здесь книга, а, значит, и отзыв могли бы и закончиться. Автору ничего не стоило создать коротенький, на несколько страниц эпилог о прибытии на остров какого-нибудь корабля, затем поставить последнюю точку и написать простое слово — конец. Что там случилось потом — это совсем другая история. Но нет! События на острове порождают своеобразную вариацию на тему «Преступления и наказания», происходящую уже не на глазах пингвинов, а в ярком свете софитов, призванных дать лучшую картинку множеству жаждущих сенсации фотографических и телевизионных объективов. Новый виток психологической драмы сливается в единое целое с драмой социальной.

Потому что после поступка, совершенного по импульсу или воле инстинкта, приходит отрезвляющее осознание. И, если только экстремальная ситуация испытала на прочность не само добро или наоборот эгоистичную подлость во плоти, а самого обычного человека, после спасения неизбежно последуют метания от радости к выжигающему изнутри стыду и ужасу. От желания признаться во всём к жажде молчать, чтобы не потерять возможность наслаждаться заново обретённой жизнью. От самобичевания к самооправданию, от твари дрожащей к право имеющему.

И всё не в одиночестве, не в кругу близких и друзей, а на глазах публики, которая хочет видеть, хочет слышать, хочет знать. Устроившись в уютных креслах перед экраном, нарезая овощи на кухне, разворачивая газету по утру публика хочет воспевать героев, которым случилось пережить немыслимое! И не дай бог герою в одном из интервью признаться в чём-то предосудительном, потому что образ героя должен быть воплощённым благородством или страданием, а лучше и тем одновременно, чтобы уж точно можно было поразиться и всплакнуть, разбавив тем самым скучную череду дней. И чтоб в том образе не единого пятнышка, не говоря уж о здоровом таком пятне не было! Не торопиться? Разобраться в причинах и обстоятельствах? Лишняя морока, когда всего-то и нужно быстро сменить аплодисменты на возмущенное улюлюкание и свист.

Вооруженная высокотехнологичными медиа современная толпа как она есть и едва выжившая женщина, балансирующая на грани безумия из-за борьбы совести и того, что в зависимости от угла зрения можно называть эгоизмом, защитным механизмом психики и, наконец, просто инстинктом самосохранения. Что в такой ситуации делать и как быть? Разделён ли мир чёткой чертой на чёрное и белое? Или есть какой-то другой, третий путь? И как жить после того, как выбор будет сделан? Описанию и раскрытию всех этих тем и вопросов автор посвящает несколько десятков последних страниц вроде бы совсем небольшого, но насыщенного романа.

На самом деле «И вдруг никого не стало» может прийтись вам по душе благодаря сплетению драматизма, жёсткого повествования происходивших на острове событий, а также целому ряду моральных дилемм и вскрытых автором болезней общества. Книга может заинтересовать и как обычное приключенческое чтиво. Правда, если начинать таким образом, то вскоре после того, как злополучный остров скроется за горизонтом, один жанр сменит другой и читателю может стать попросту скучно. И, наконец, злоключения влюблённых, развязка накопленного между ними напряжения и закрутившийся по возвращению в большой, цивилизованный мир драматичный клубок запросто могут вызвать отвращение вплоть до омерзения и отторжение.

Или всё-таки стоит хотя бы попытаться представить себя в той же ситуации и… На что пойдёт человек, чтобы выжить? Как далеко можно зайти, чтобы во что бы то ни стало спасти себя любыми средствами и любой ценой? Или всё же личность, разум, сила воли, душа смогут пересилить инстинкты, чтобы до конца остаться с близким человеком и тем самым спасти ему жизнь, в том числе и ценой собственной?

Юрий Вяземский, «Странные умники» (2009)

Смотрим на фотографию на обложке. Читаем имя и фамилию автора. Читаем название. Вспоминаем выходящую каждую субботу утром передачу «Умницы и умники». Наверняка ведь хотя бы разок-другой смотрели? И вот, не читая пока что описания, представляем себе мемуары Юрия Павловича, где он рассказывает немного о себе, но в основном, конечно, разрешённые к печати, весёлые и грустные, счастливые и трагичные случаи из закулисья той самой передачи! Представили? А теперь открываем книгу и начинаем читать сборник… только уже не воспоминаний, а художественных рассказов. Тоже, конечно, неплохо, но по сравнению с тем, что представилось, настоящий облом!



Ладно-ладно, всему виной моя рассеянность, из-за которой я поначалу собирался читать «Странных умников» в числе прочих мемуаров, но нашёл под обложкой совсем не то, что ожидал и отложил чтение до лучших времён. И вот я захотел вернуться к художественной литературе, но сразу же погружаться в большой роман душа не желала. Хотелось чего-то относительно маленького, но содержательного, дающее напряжение, но не давящее, с достойным смыслом, но не возводящее масштабные конструкции и не уводящее в дальние дали. Небольшая повесть или сборник рассказов идеально подходит к пожеланиям, но где бы ещё найти ту самую книгу, посмотрев на обложку и прочитав описание которой тут же и поймёшь, что вот это практически наверняка то самое, что душа ищет?

Я искал в одном, в другом и в третьем месте, находил неплохие книги, а потом вспомнил об отложенном сборнике Вяземского. Вот оно! То, что надо! Остаётся только познакомиться с Вяземским, как с прозаиком, определившись по ходу чтения с отношением к его задумкам, мыслям и стилю.

Spoiler:

Обычно даже в самом настоящем ассорти рассказов на самые разные темы, но сшитых в одном авторском сборнике, можно найти что-то общее - общий смысл, общий посыл. В предисловии Юрий Павлович пишет, что посвящает эту книгу тем странным умникам, каких встречал в былые годы, ещё до создания знаменитой телепередачи. И поскольку шоу «Умники и умницы» посвящено юношам и девушкам, желающим поступить на льготных условиях в МГИМО, а несколько первых рассказов посвящены подросткам, я подумал, что сборник можно описать гораздо проще, чем это сделал автор.

Иными словами, я готов был сказать, что «Странные умники» — это книга рассказов о взрослении. О том самом периоде жизни, когда счастливое или наоборот горькое детство переходит или сталкивается в лобовую с объективной реальностью, со взрослой жизнью. Хорошо, если все проблемы подростка в том, что прав с каждым днём становится меньше, а обязанностей больше. Плохо, если детский разум взрослеет, сталкиваясь с трагедиями, жестокостью, лицемерием, предательством и прочими пороками как сверстников, так и взрослых. Есть у тебя талант или ты бездарность, потому что думаешь не так, как все, не так, как от тебя требуют? Существует вообще справедливость, если каждый новый день ты сталкиваешься со злобой, высокомерием, равнодушием и двуличностью? Школьные прописные истины рассыпаются в пыль, когда снова и снова сталкиваешься с воплощением выражения, по которому ни одно добро не остаётся безнаказанным.

Замечательно и прекрасно, если в это особенное время рядом окажется кто-то, способный выслушать, поддержать, направить, что-то посоветовать, проще говоря, помочь разобраться в себе и в этом не простом, подчас безумном мире. А вот, если такого человека рядом нет, тогда худо дело! И совсем не обязательно для этого быть сиротой или жить с родителями-алкоголиками. Достаточно раз, другой, третий натолкнуться на стену глупости, косности и миллиона других причин, рождающих одиночество, угрюмость, замкнутость и сломленность.

Хорошая тема. Нужная. И раз так, читаем дальше, только уже не о подростках, а о любви, вернее о влюблённых и женатых парах. Правда, любовь их не счастливая и не трагическая, а какая-то странная. Вот, например, двое вроде бы любят друг друга, но... слишком сильно, чтобы быть вместе. А, если сила любви не мешает самой себе, рождённая из желания личной независимости и погони за настоящим чувством где-то там, на горизонте, балансирующая иной раз на грани сумасшествия глупость, всё равно разводит двоих по разным дорогам. И пойми-разбери сколько эти странные глупости разрушают, а сколько созидают.

В одной истории чувствуется напряжение и чувствуется острота переживаний персонажа, но сразу следом происходит его личностная трансформация, которая и ставит точку в рассказе. Другой рассказ погружает читателя в тяжелые, мрачные, давящие и, можно даже сказать, безумные мысли уже не подростка, а взрослой женщины. И вот это уже, действительно, серьёзно!

Уже хотите познакомиться с книгой? Отлично! Только перед тем, как начать читать, советую настроиться так, чтобы не судить с плеча. Потому что одного созданного Вяземским персонажа при желании можно назвать мерзким подлецом, другого — витающим в облаках глупцом, которого нужно приучить к дисциплине, чтобы мозги на место встали. Одна из героинь легко может стать в глазах читателя самовлюблённой, легкомысленной эгоисткой, а другая, метнувшаяся из крайности в крайность, от верности к безответственной легкомысленности якобы ради поисков настоящей любви, скорее всего вызовет смесь из чувства сострадания с неприязнью.

Многие в детстве, будучи подростками, в юности, а затем в молодости пережили подобное описанным в книге событиям, но не сломались, не ушли в себя, не обозлились, ничего о себе не возомнили и никого не покинули, потому что смогли разобраться в себе и в людях, проявили терпение и волю, никому не навредив ни словом, ни делом. И вот люди берут книгу, симпатизируют одним персонажам и… никак не могут понять других. Случилось что-то, от чего больно или даже очень больно, но разве это повод...? Нужно же понимать! Как так можно поступать с людьми?

Только Вяземский писал свои рассказы не ради оправдания или осуждения, а затем, чтобы пригласить читателя разобраться и исследовать, да-да, именно исследовать все странности самых обычных, но на поверку незаурядных умников и умниц. Особенно это заметно в самом первом рассказе о нелюбимом многими читателями мальчике Валентине Тряпишникове, на несколько лет ставшим для окружающих и для себя Шутом.

Исследуя порядком позаброшенный, пропылившийся на антресолях дневник школьника автор проявляет себя как хорошим рассказчиком, так и опытным психологом, познавшим сильные и слабые стороны человеческой натуры не в книжной теории, а в многолетней практике работы с детьми, молодёжью и взрослыми людьми. Более того, одна из историй доказывает, что Вяземский, выражаясь современным языком, может в психологическую, да ещё довольно тяжелую драму, написанную от лица страдающей от измены мужа женщины!

Вот здесь бы мне и закончить, потому что всё уже вроде бы сказано, но… Так уж вышло, что сборник заканчивается своеобразным письмом адресованным Юрием Павловичем… Ивану Карамазову! Тому самому Ивану Карамазову из бессмертного романа Фёдора Михайловича Достоевского «Братья Карамазовы». Тому самому Ивану Карамазову, который рассказал своему брату Алёше богоборческую поэму-притчу «Великий Инквизитор». О Великом Инквизиторе и его словах рассуждали и спорили многие, а Вяземский взял, да и устроил самый настоящий заочный и, естественно, безответный богословский диспут!

Конечно, это чтение не для всех. Даже, наверное, не для каждого верующего. Потому что письмо получилось одновременно компактным, но достаточно объёмным. Возражая персонажам Достоевского, главный заумник нашего отечества устроил целую экскурсию в историю христианства, жития нескольких святых и в историю России, особенно обратив внимание на события связанные с расколовшим Русскую православную церковь патриархом Никоном.

Ничего себе, да? Вот поэтому для одних «Письмо Ивану Карамазову» станет интересным дополнением, благодаря которому можно познакомиться с Вяземским, как с верующим человеком и членом Патриаршего совета по культуре. Другие воспримут содержание последних страниц не иначе, как внезапным пятым колесом в телеге до того ни единой строчкой не упоминавшего о религии сборника. Автор, правда, так не считает, но, если уж совсем не хочется касаться и тем более погружаться в рассуждения о понимании библейских сюжетов, добравшись до них, с книгой можно и закончить. Потому что всё остальное точно заслуживает внимание и стоит потраченного времени.

Вадим Кожевников, «Щит и меч» (1965)

Почему я молчал больше двух недель? Не было времени из-за каких-то проблем? Нет. Просто я взялся читать кое-что объёмное. Три года назад перед юбилейным, семидесятым Днем Победы я устроил себе настоящий марафон, прочитав даже больше книг, чем изначально планировал. Среди тех книг была повесть Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда», и труд Даниила Гранина с Алесем Адамовичем «Блокадная книга», «Дневник Анны Франк» с «Блокадным дневником Лены Мухиной» и романы Ремарка «Чёрный обелиск», «Время жить и время умирать» с повествующей о войне из концлагеря «Искрой жизни». И, если мне не изменяет память, на «Искре жизни» я и остановился. Потому что хоть творчество одно из ярчайших представителей «потерянного поколения» безусловно достойное, но очень тяжелое и выматывающее.

В последние два года содержание книг бывших в процессе чтения на майские праздники, не имело ни прямого, ни косвенного отношения к грозным событиям 1941-1945. Приближаясь уже к семидесятитрёхлетию праздника «со слезами на глазах», я решил вместо множества книг прочитать, а вернее перечитать одну-единственную, изданную в двух томах, ставшую признанной классикой как по теме борьбы советского народа с немецко-фашистскими захватчиками, так и по работе советской разведки в недрах Третьего рейха.

Spoiler:

Кого мы обычно представляем, когда вспоминаем о разведчиках? Разведчик — это человек обладающей железной волей, фотографической памятью, обширными знаниями всего, что касается порученной ему миссии, и удивительной эрудиции в самых казалось бы неожиданных областях. Разведчик отличается вниманием к мелочам и наблюдательностью, какой мог бы позавидовать даже знаменитый Шерлок Холмс. Ещё он непревзойдённый комбинатор, тактик и стратег, планирующий на много ходов вперёд сразу в нескольких вариантов, чтобы в случае ошибки или непредвиденных обстоятельствах были бы пути отхода — план B, за которым наготове план C и так далее. Если дело совсем плохо, разведчик — это мастер экспромта и импровизации, благодаря которым за считанные мгновения в безнадёжном, провальном положении рождается решение, позволяющее выйти сухим из воды, а то и упрочить своё положение в структуре противника, возвыситься среди врагов! И, конечно, потративший месяцы и годы на внедрение в стан врага — это выдающийся актёр, в совершенстве владеющий интонацией, мимикой и телом. Каждое слово и то как оно сказано, каждый взгляд и каждый жест неизменно делают его своим среди чужих, но никогда в жизни он не получит за это явных наград, премий и тем более оваций.

Да, брат, пеpемучайся как хочешь, но чтоб никаких эмоций, кроме преданности рейху. И ничего - понял? - ничего, только вживаться. Что бы ни было - вживаться. (с) Бруно.

Настоящий супермен у нас тут нарисовался, сверхчеловек! И всё вроде бы так, но надо понимать, что это только одна сторона медали. Какова изнанка искусства резидента? Наверняка у многих есть сосед, родственник или коллега, при встрече с которым так и хочется либо поморщиться, либо стиснуть зубы от злости. Но нельзя! Потому что нужно быть вежливым. Нужно хотя бы создать видимость спокойствия, а, может быть, и улыбнуться, спросить о делах и здоровье, чтобы, покончив с полным фальши ритуалом, разойтись по сторонам и вздохнуть свободно. Но это среди обывателей, в мирное время. На войне, естественно, всё острее. Полномасштабные боевые действия, воздушные бомбардировки, потоки пленных, расстрелы, висящий в воздухе страх смерти и подозрения всех ко всем так или иначе проводят предельно чёткую черту между своими и чужими, близкими и ненавистными. Но замешанная на адской боли потерь и ужасе от происходящего в концентрационных лагерях ненависть к провозгласившему частью своей доктрины доходящую до исступления агрессию и массовые убийства врагу — это только часть проблемы.

И когда Иоганн пожаловался, что у него сейчас такое ощущение, будто он наелся дерьма, инструктор-наставник сказал укоризненно: - Неправильно реагируешь, Белов. Это уже их идеология. Презирать пожалуйста, но знать и понимать - твоя обязанность.

Мы живём в индифферентное, то есть в основном в зависимости от угла зрения избавленное или лишённое какой-либо идеологии время, когда роман Кожевникова повествует об эпохе и о войне, в которой друг другу противостояли как народы и идеологии, так и возведённая на пьедестал, идущая от примитивных животных инстинктов, холодная, безжалостная логика, пытавшаяся подмять, растоптать, подчинить и уничтожить то человеческое, что двигало вперёд не технический, а культурный прогресс, подвигая человечество к единству без оглядки на сословия, нации и расы.

Он принадлежал к тому поколению советских юношей, сердца которых были опалены событиями в Испании, на которых трагические битвы испанских республиканцев и интернациональных бригад с фашистскими фалангами Франко, Муссолини, Гитлера оставили неизгладимый след, вызвали непоколебимую решимость до конца отдать свою жизнь борьбе с фашизмом, победить его и уничтожить.

Внедряться в общество, а затем и в структуру спецслужб врага, когда тот с очевидными целями наращивает ударную группировку у границ СССР — это уже нелёгкая задача. Продолжать исполнять свой долг, быть своим среди чужих, быть немцем будучи русским, быть фашистом, образцово-показательным наци, когда на Родине горят и истекают кровью города и села — вот это уже высший пилотаж! Тем более это адская задача для молодого человека, коммуниста, сердце которого горело и горит жаждой отдать всего себя во благо Родины и рабочего, в том числе и немецкого интернационала! Конечно, Александр Белов прошёл все стадии сурового чекистского отбора, воспитал в себе казалось бы непоколебимую волю и только потом перевоплотился в Иоганна Вайса, но затем ему всё равно пришлось познать разницу между теорией и практикой.

Но, как и все его сверстники, Александр Белов имел чисто умозрительное представление об этом чудовищном порождении империализма. И когда опытные наставники-чекисты учили его, как перевоплотиться в фашиста, он слушал их и сдавал экзамены по всем необходимым предметам с самоуверенностью отличника, убежденного, что не все науки пригодятся ему в жизни. Важно только окончить курс, а когда он выйдет на просторы жизни, понадобится другое. Но что именно другое, Белов, конечно, не знал. И обучить его этому другому наставники, при всем своем опыте и дарованиях, не могли.

Признаться, в каком-то смысле «Щит и меч» стали для меня ценнее, чем непререкаемая классика «Семнадцать мгновений весны». Безусловно я уважаю труд Юлиана Семёнова и знаю, что его роман считается одним из самых реалистичных фильмов о советской разведке и всё же… И в книге, и в мини-сериала 1973 года Максим Максимович Исаев, он же штандартенфюрер СС Макс Отто фон Штирлиц представлен уже внедрившимся в структуру рейха, состоявшимся, опытным разведчиком, действующим незадолго до подписания капитуляции.

Конечно, при желании можно взять и прочитать о пути разведчика Исаева-Владимирова-Штирлица из других книг Юлиана Семёнова, начиная хотя бы с рассказа «Нежность» и заканчивая романом «Приказано выжить», а то и одолеть все тринадцать книг, повествующих в том числе о события перед внедрением в ряды фашистов и уже после того, вплоть до драматичного в силу поднятой темы сталинских репрессий возвращения в СССР.

Здесь же, в двухтомнике общим объёмом (в моём случае) в 1340 страниц весь путь разведчика от Риги до Берлина, от работёнки с гаечным ключом наперевес до чина гауптштурмфюрера и от образованной, тренированной, но но всё равно пылкой молодости к повидавшей, познавшей многое умудрённой зрелости. И чем дольше я читал, тем больше мне казалось, что «Щит и меч» — это не столько история написанная для того, чтобы читатель узнал, восхитился и ужаснулся реалиями работы советского резидента во всё более и более глубоком фашистском тыле, сколько затем, чтобы открыть тому же читателю невидимую сторону работы разведчика. Практически вся книга — это одно большое испытание на моральную и волевую прочность, которое постоянно усложняется, пробуя ставшего Вайсом Белова на излом!

Иногда все окружающее начинало казаться Иоганну фантастическим бредом, подобным сновидениям безумца. Вот он играет в скат со своими сверстниками за столом, накрытым чистой скатертью, пьет пиво. Они рассказывают ему о своем детстве, о родителях, мечтают, чтобы скорее закончилась война и можно было вернуться домой. Они шутят, играют на аккордеоне, поют. А потом кто-нибудь из них встает и, с сожалением объявив, что ему пора на дежурство, надевает пилотку, вешает на шею автомат, берет палку или плеть и уходит в лагерь, чтобы бить, мучить, убивать. И он, Александр Белов, машет на прощание рукой этому убийце, приветливо улыбается, записывает номер полевой почты, чтобы потом дружески переписываться, и громко сожалеет, что такой хороший парень покидает компанию.

В одном случае всё вроде бы легко и просто, в другом — предстоит перетерпеть бытность мальчика на побегушках у наци. Справился? Теперь постарайся выдержать почти невыносимое испытание неделями безделья. Перетерпел? Хочешь того или не хочешь должен, обязан заниматься с теми, кого до этого презирал, с попавшими в плен, променявшие долг на возможность выжить. Пока Иоганн Вайс готовит из бывших советских граждан диверсантов, Александру Белову во что бы то ни стало нужно найти среди них готовых снова, в том числе и ценой жизни защищать Советскую Родину! Выполнил? Вернул едва не потерянных бойцов в строй? Вспомни всё, чему учили, мобилизуй все силы, но совладай с собой, чтобы не сорваться и не свихнуться, пребывая круглые сутки и семь дней в неделю под маской истинного арийца, не жалеющего сил во имя собственного благополучия и победы рейха.

Помни, что, если рванёшься, решишь покончить с одним, другим, третьим врагом, а потом расстаться с жизнью, прихватив с собой ещё нескольких, станешь не героем, вроде множества погибших таким отчаянным образом фронтовиков, а обыкновенным предателем. Предателем не приказов руководства разведывательного аппарата или пафосных распоряжений правительства, не порученной миссии и даже не своей жизни, а сотен и тысяч соотечественников, которые погибнут, если засекреченный позывной не передаст в Центр бесценный текст, цифры или фотографии.

Преодолевая все эти испытания, нельзя забывать и о том, что контролировать и мотивировать нужно не только самого себя, но и каждого завербованного, особенно тех, кто не давал никакой присяги, не был обучен стойкости и потому изнывает, задыхается от окружающих его со всех сторон свастик, портретов Гитлера и чёрных мундиров. Потому что какой бы идеальной не была выдержка, память и находчивость резидента, миссия провалится от ничтожнейшей казалось бы ошибки даже самого доверенного союзника, заодно похоронив мечты и планы о новой жизни после Победы.

Дополнительный плюс.

Картина в романе Кожевникова вышла масштабной и поэтому на без малого полуторатысячах страницах нашлось место как для эпопеи советского разведчика, так и для экскурса в экономическую подоплёку Второй мировой вообще и Великой Отечественной в частности. Если говорить о разнице восприятия, то напряжённая психологическая драма Белова-Вайса воспринимается острее, когда описание действий магнатов закулисья тяжелее. Почему так, думаю, будет понятно, если не всем, то многим, знакомым с мировой историей и осознающих происходящее в наше время.

Солдаты всех фронтов отправляют друг друга на тот свет, а тем временем политики от мала до велика выполняют заказ владельцев миллиардных состояний, играющих на прибыль любыми средствами в казино размером со всю планету. Не важно сколько будет грязи и сколько прольётся крови, если в конечном счёте игра будет стоить свеч. И пусть в глазах обывателя перемены будут сколь угодно глобальны и фундаментальны, держащие в руках нити позаботятся о том, чтобы преходящая слава, а, значит, и гнев масс досталась жаждущим славы публичным персонам, а самое главное, то есть прибыль и фактическое влияние исключительно им самим. Всё. Замолкаю, потому что тема большая, а материал всё-таки не том.

Небольшой минус.

Если автор создаёт сюжет, принадлежащий в том числе к жанру психологической драмы, да ещё происходящей в душе не обывателя, а разведчика, действующего на фоне известных практически всем событий, читатель имеет право ожидать максимального реализма. И в основном Кожевникова упрекнуть не в чем, но порой… Порой по ходу действия автор всё-таки жертвует правдоподобностью в пользу драмы. Вернее, даже не в пользу драмы, а ради того, чтобы в принципе иметь возможность продолжать сюжет.

В одном случае действие приходит к точке, после которой события запросто могли сложиться так, что работа Белова-Вайса несколько усложнилась бы. Но то ли, желая сократить текст, то ли по другой причине Кожевников позаботился о том, чтобы всё получилось самым что ни на есть лучшим, удачным образом. Не то что бы по тексту случилось чудо невозможное, но сам же автор тут же говорит о том, что Белову здорово повезло.

В другом случае Вадим Михайлович закручивает сюжет так, что финальная миссия советского разведчика и сотоварищей оказывается под угрозой провала. Но потом, в один миг происходит нечто без преувеличения спасительное, дающее возможность выдохнуть и двигаться дальше. И вот здесь уже моих знаний и эрудиции не хватает для того, чтобы уверенно судить о правдоподобности. Возможно, ничего удивительного в этом эпизоде нет, но на взгляд обывателя автор не просто нарисовал своим героям удачу, но буквально простёр к ним длань, устранив серьёзное препятствие для выхода на финишную прямую.

Барбара Абель, «Невинность палачей» (2015)

Хорошо книгу назвали. По всем правилам маркетинга сочетали несочетаемое, чтобы покупатель точно мимо не прошёл! Пусть покупатель удивится, нахмурится и даже поморщится, потому что название жутким вышло. Только взглянешь, и невольно чувствуешь отторжение. В голове сразу возникают какие-то злобные морды, готовые прикончить кого угодно каким угодно способом и после этого настаивать на своей невинности. Но против лома нет приёма и, если покупатель сразу не пошёл прочь от книги, скорее всего краткое описание всё-таки не останется без внимания, а там и заработанные тяжким трудом уйдут из кошелька на кассу. Естественно, громкие слова напечатаны большими буквами исключительно ради прибыли, но книга всё-таки не о каких-то конченных ублюдках, а о самых обычных людях, попавших пусть и в чрезвычайную, потенциально фатальную, но в тоже время самую обычную ситуацию.

Spoiler:

Сколько раз по всему миру одиночка-наркоман захватывал заложников в магазинах, чтобы добыть деньги на дозу? Много. Так много, что даже суперпрофессионал ограничится лишь приблизительным числом. И нет такого человека, который бы хотел оказаться под прицелом зависимого от того же героина или любого другого наркотика. Стоит только дёрнуться пальцу на курке и потечёт кровь. Кто-то будет ранен или даже убит. Был человек и нет человека. Как же закончится это жуткое и одновременно до невозможности банальное действо? Да, наверное, всё закончится также, как заканчивалось тысячу раз в другом месте в другое время? Быстро нажав кнопку под прилавком, кассир вызовет полицию, стражи порядка прибудут на место, начнут переговоры, по ходу которых преступник сломается и капитулирует или разойдётся до такой степени, что будет убит спецназом во время штурма. Заложникам окажут помощь, возьмут у них показания и отпустят восвояси. Пройдет немного времени и жизнь бывших некогда на волосок от смерти вернется на круги своя. А те, кто узнал о происшествии из новостей, но не был связан ни с кем из уже бывших заложниками, и вовсе обо всём забудет, будто ничего и не было.

Но что, если обезумевший от наркотической ломки парень запустит эффект домино, станет тем маленьким камешком, который сорвёт лавину, вызовет цепную реакцию кошмара? Кошмара, который поставит точку в жизни одних и перевернёт жизнь других. На что способен бывший с утра добропорядочным гражданином, а ещё минуту назад невинной жертвой, чтобы избавиться от ужаса, порождённого вовсе не вооруженным грабителем, а его собственной, самой обычной, казалось бы, жизнью? Ведь тот же самый человек в мирной череде дней будет ходить из угла в угол, кусать ногти, страдать от сомнений, страха и стыда, но никогда не додумается, а, если додумается, то уж точно не решится на то, к чему в одну минуту и даже в один миг подтолкнёт пребывание рядом со смертью. Потому что одно дело, когда ты стоишь в чистом поле рядом с кем-то, кто доставляет тебе массу неприятностей, другое — когда стоишь с тем же человеком на краю глубокой пропасти.

Одним удаётся совершить преступление и спокойно, вне подозрений прожить годы или даже десятилетия, другие, поддавшись импульсу, перешагнув черту, попадают из огня да в полымя, получая вместе с мимолётным удовольствием освобождения от висевшего чёрт его знает сколько времени на душе груза легион новых страхов. Может быть, стоит остановится, успокоиться и отдать себя правосудию? Или совершенное по импульсу не стоит того, чтобы лишаться свободы, семьи и благополучия? Сожалеешь ты о произошедшем или нет - борись! Если понадобится, борись любой ценой и любыми средствами, перешагивая через головы кого бы то ни было, потому что, в конце концов, каждый сам за себя!

Кровь стучит в висках, голова идёт кругом, рискуешь, рискуешь и снова рискуешь, потому что тебе и так уже досталось по жизни, а, значит, имеешь право на счастье! Правда, куда и в каком состоянии придёт человек, если движущая им решимость — это гремучая смесь из рождённой в прошлом боли, отчаяния, страха быть арестованным и ужаса от самого себя. И никакого счастья таким образом, естественно, не добьёшься, зато наверняка запутаешься, как муха в паутине собственных ошибок. Потом, уже в наручниках, только и будешь вспомнить о том, как ещё вчера всё, за исключением каких-то пары мелочей, было в полном порядке и ничто не предвещало беды. А, может быть, и того не будет, потому что чем больше человек себя накручивает, тем ближе становится тот самый конец, которого так хочется избежать.

По идее Барбара Абель написала эту книгу для тех, кто живёт строгими моральными принципами, рассматривая мир в чётком контрасте чёрного и белого, меж которыми виднеется тоненькая, как ниточка, полоска серого. Похвальное, созидающее, благородное, совестливое и потому достойное всяческого уважения, а затем и восхищения добро против разрушительного, подлого, жестокого, эгоистичного зла, к которому в принципе не может быть применимо никакого понимания или снисхождения. Понять и простить можно только что-то мелкое, бытовое. Естественно, при условии, что виновник сразу или вскоре попросит прощения. В противном же случае и говорить не о чем! Об уголовных преступлениях, о кражах, похищениях одного или более человек, захвате заложников и убийствах говорить тем более бессмысленно! Этому нет и не может быть никаких оправданий!

С одной стороны строгие, жёсткие моральные принципы — это очень хорошо, с другой же стороны бескомпромиссные убеждения — это катастрофически плохо! Разделив мир моральным скальпелем на чёрное и белое можно сотворить столько же добра, сколько и зла. Потому что как бы ни были просты известные с детства прописные истины, человек со своими слабостями и упорством, мечтами, страхами и нуждой в полном возможностей и опаснейших ловушек мире гораздо сложнее.

Именно поэтому писательница совместила жанр триллера с психологической драмой, дав возможность читателю побывать в голове каждого участника развернувшихся в парижском мини-маркете и уже вне его стен событий. Кажущееся со стороны внезапным, мерзким, бесчеловечным и, если уж на то пошло, безумным станет или, по крайней мере, попытается стать понятным и уже не таким однозначным, как раньше. Чёрный и белые цвета никуда не денутся, но границы серого могут раздвинуться, породив множество оттенков. Оттенков, в каждом из которых так сразу и не разобраться, чтобы разделить слившихся в одно невинную жертву от палача, а потом ещё подумать о разнице между духом и буквой закона.

Кто дочитал до этого места, тот, наверное, понял, что я накатал весь этот текст, потому что книга мне понравилась, но идеальной я её назвать, естественно, не могу. Что не так? Для того, чтобы персонажи получились хотя бы более-менее живыми даже самый гениальный писатель должен описать их не только в настоящем времени, но и в прошлом. Даже, если кажется, что мотивация человека целиком и полностью отталкивается от того, что случилось вот-вот, корни чувств и действий всё равно нужно искать в минувших днях.

В основном мадам Абель не оставила своих персонажей без предыстории. Часть образов получила фундамент, уходящий в былое буквально на несколько часов, пару дней или недель. И этого в общем хватило, потому что ничего такого масштабного автор своим персонажам не приписывает. Другие персонажи опираются уже на несколько десятков, полных проблем, потерь и испытаний лет. Естественно, описание двух-трёх десятилетий проходит в стиле «галопом по европам», но иного в контексте сюжета, где психологическая драма совмещена в единое целое с напряженным действием, и не нужно. Вот только оказавшийся чернокожим, послуживший спусковым крючком всей заварухи, паренёк остался практически ни с чем.

К слову, цвет его кожи не рождает по ходу действия никаких рассуждений о толерантности или же наоборот о множестве нахлынувших в старушку Европу эмигрантов из стран Африки или Ближнего Востока. Ощущение, что парень стал чернокожим просто для галочки. И наркоманом юный Жо, он же Жоаким Фалле стал, судя по всему, для галочки. Потому что Барбара Абель отлично и подробно описала ломку, с последующим отчаянием, которое и толкнуло его на ограбление, но вот о причинах зависимости не сказала ровным счётом ничего! Проблемы в школе? Непорядок в семье? Или бедственное положение, а иначе говоря, нищета заставили Жо искать работу, чтобы поддержать семью, но ничего не вышло? Воля сломалась и вместо внесения вклада в общую копилку получилось обратное, разделившее его с семьёй? Я не имею ничего против того, чтобы пожалеть наркомана. Но раз уж автор завела разговор об оттенках серой морали, то хочется узнать о мальчишке что-то, кроме возраста, зависимости от «дури» и наличия мамы, которая сначала не ответила на его звонок, а потом несмотря ни на что всё-таки перезвонила.

Абель смогла описать истоки старческой язвительности и проблемы, с которыми приходиться жить впавшим в маразм старикам и их семьям. Книга затронула темы физического насилия в семье, ссор на почве пубертатного возраста, супружеских измен и душевной болезни по потере ребёнка. И осознание окружающими не абстрактного зла, а человека, не взрослого мужчины, а ещё мальчишки, у которого есть переживающая за него мама — это хорошо, но вот подоплёка подростковой наркомании, стремления уйти от оказавшейся слишком сложной жизни в искусственный кайф, своей реализации в книге не нашла. Насколько досадно это упущение или оно не имеет значение вовсе — решайте сами.